Навигатор по сайту Туристу Энциклопедия Царского Cела Клубы Форумы Доска объявлений


Авторизация
Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?

Гумилев и Первая мировая война

 

 

В данной статье под дням прослеживается участие Николая Степановича Гумилева в Первой мировой войне. Редакция, иллюстрации, гиперссылки — составителей, источники — в конце статьи.  Материал собран и обработан для выставки "Судьбы гимназистов Николаевской гимназии- участников Первой мировой войны", подготовленной к 100-летнему юбилею начала Первой мировой войны специалистами создаваемого Музея Николаевской гимназии (г. Пушкин). Коллектив выражает признательность авторам использованных для подборки книг.

 1914 год

К середине июля 1914 года Гумилев возвращается в Петербург (из Вильно), живет на Васильевском острове (5-я линия, 10) у своего друга В. К. Шилейко. Поэт проводил время к кругу друзей, вместе с М. Лозинским ходил обедать на угол 8-й линии и набережной в ресторан «Бернар».

В июле 1914 года умер Борис Владимирович Покровский, двоюродный брат поэта, офицер.

11-20 июля Анна Гумилева (Ахматова) написала стихотворение, ставшее знаменитым,— «Июль 1914» («Пахнет гарью. Четыре недели...»).

15 (28) июля Австрия объявила войну Сербии. Гумилев принял горячее участие в манифестациях, приветствовавших сербов; присутствовал при разгроме германского посольства. И сразу же решил пойти на фронт.

И в реве человеческой толпы,
В гуденье проезжающих орудий,
В немолчном зове боевой трубы
Я вдруг услышал песнь моей судьбы
И побежал, куда бежали люди,
Покорно повторяя: шуди, буди,

Вспоминает А.Я. Левинсон:

«Войну он принял с простотою совершенной, с прямолинейной горячностью. Он был, пожалуй, одним из тех немногих людей в России, чью душу война застала в наибольшей боевой готовности. Патриотизм его был столь же безоговорочен, как безоблачно было его религиозное исповедание. Я не видел человека, природе которого было бы более чуждо сомнение, как совершенно, редкостно чужд был ему и юмор. Ум его, догматический и упрямый, не ведал никакой двойственности».

17 июля Гумилев писал из Петербурга в Слепнево, что приедет 19 июля, к сообщал, что: «Время… провел очень хорошо, музицировал с Мандельштамом, манифестиро-! вал с Городецким, а один написал рассказ и теперь продаю его».

В тот же день АА написала ему из Слепнева: «Милый Коля, мама переслала мне сюда твое письмо. Сегодня уже неделя, как я в Слепневе. Становится скучно, погода испортилась, и я предчувствую раннюю осень. Целые дни лежу у себя на диване, изредка читаю, но чаще пишу стихи. Посылаю тебе одно сегодня, оно, кажется, имеет право существовать. Думаю, что нам будет очень трудно с деньгами осенью. У меня ничего нет, у тебя, наверное, тоже. С „Аполлона" получишь пустяки. А нам уже в августе будут нужны несколько сот рублей. Хорошо, если с „Четок" что-нибудь получим. Меня это все очень тревожит. Пожалуйста, не забудь, что заложены вещи. Если возможно, выкупи их и дай кому-нибудь спрятать. Будет ли Чуковский читать свою статью об акмеизме как лекцию?.. Левушка здоров и все умеет говорить».

20 июля Опубликован Высочайший манифест. Гумилев стал свидетелем разгрома германского посольства в Санкт-Петербурге.  Он написал стихотворение «Новорожденному», посвященное родившемуся сыну Михаила Леонидовича Лозинского — Сергею Михайловичу Лозинскому (1914—1985).

На следующий день его призывают из запаса в 146-й пехотный Царицынский полк.

23 июля Гумилев уехал в Слепнево проститься со своей семьей. Через два дня, 25 июля, вернулся в Санкт-Петербург вместе с женой. Остановился у В. Шилейко. Гумилев прочитал в газетах «Правила о приеме з военное время охотников на службу в сухопутные войска, Высочайше утвержденные 23 июля».

28 июля Гумилев уехал в Царское Село хлопотать о призыве его в армию охотником, ведь в 1907 году он был освобожден от воинской повинности из-за болезни глаз. Надо было во что бы то ни стало получить разрешение стрелять с левого плеча. Это было нелегко, но Гумилев добился своего. 30 июля он получил медицинское свидетельство за подписью действительного статского советника доктора медицины Воскресенского о том, что: «… сын статского советника Николай Степанович Гумилев, 28 лет от роду, по исследовании его здоровья, оказался не имеющим физических недостатков, препятствующих ему поступить на действительную военную службу, за исключением близорукости правого глаза и некоторого косоглазия, причем, по словам г. Гумилева, он прекрасный стрелок».

Гумилева принимают добровольцем — тогда называлось «охотником» — с предоставлением ему выбора рода войск. Он предпочел кавалерию, и был назначен в сводный кавалерийский полк, расквартированный в Новгороде.

В Новгороде прошел учебный курс военной службы. В ожидании боевых походов, за отдельную плату, частным образом еще обучился владению шашкой. Известен факт, что в ожидании боевых действий, за отдельную плату, частным образом Николай Степанович обучался мастерству владения шашкой.

31 июля в утреннем выпуске газеты «Биржевые ведомости», № 15711, опубликован рассказ Н. Гумилева «Путешествие в страну Эфира». В тот же день он получил от полицмейстера полковника Новикова в полиции Царского Села документ — свидетельство «об отсутствии опорочивающих обстоятельств, указанных в статье 4 сих правил» на бланке Министерства Императорского двора о том, что он хорошего поведения и под судом и следствием не находился. Далее в документе писалось: «согласно его [т. е. Гумилева] прошению, для представления в Управление Царскосельского Уездного Воинского Начальника, при поступлении в войска, в том, что он за время проживания в гор. Царском Селе поведения, образа жизни и нравственных качеств был хороших, под судом и следствием не состоял и ныне не состоит и ни в чем предосудительном замечен не был, что полиция и свидетельствует».

Вспоминает Анна Ахматова:

«И вот мы втроем (Блок, Гумилев и я) обедаем (5 августа 1914 г.) на Царскосельском вокзале в первые дни войны. (Гумилев уже в солдатской форме.) Блок в это время ходит по семьям мобилизованных для оказания им помощи. Когда мы остались вдвоем, Коля сказал: „Неужели и его пошлют на фронт? Ведь это то же самое, что жарить соловьев"».

О том, что он сам может погибнуть в начавшейся мясорубке, поэт не думал.

Гумилев был зачислен добровольцем (охотником) в Лейб-Гвардии Уланский Ее Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны полк.

А 9 августа  его брат Дмитрий Гумилев прибыл по переводу в 294 пехотный Березинскнй полк; приказом по полку (№ 22) был назначен полковым адъютантом.

1915 ок. Гумилев Д.С. с женой А.А. Гумилевой-Фрейганг. Фотография предоставлена К.И. Финкельштейну Е. Степановым (Москва). Из: Финкельштейн К. Императорская Николаевская Царскосельская гимназия. Ученики.СПб,: Изд-во Серебряный век, 2009. 310 с., ил.

Жена Дмитрия — Анна Андреевна Гумилева записалась в Свято-Троицкую общину сестер милосердия, работала в петербургском лазарете, через год была отправлена в перевязочный отряд при 2-й Финляндской дивизии, где в пехотном полку служил ее муж Д.С. Гумилев.

Николай же Гумилев был в Кречевицких казармах в поселке под Новгородом, приказом по гвардейскому запасному кавалерийскому полку № 227 он зачислен охотником в 6-й запасной эскадрон, где новобранцам предстояло пройти восьмидневную подготовку, которая состояла в обучении отдания чести, стрельбе и верховой езде. Из-за неумения ездить верхом более половины новобранцев было отчислено в пехоту. Гумилев хорошо держался в седле и метко стрелял из винтовки. Учился у опытных улан владению шашкой и пикой, осваивал азы ближнего боя.

АА, навестившая поэта в это время, вспоминала:

«… он говорил мне, что учится верховой езде заново. Я удивлялась — он отлично ездил на лошади, красиво и подолгу, по много верст. Оказалось — это не та езда, какая требуется в походе… И без битья не обходится ученье. Он рассказал, что Великого князя ефрейторы секут по ногам».

Из воспоминаний ротмистра Ю.В. Янишевского:

«С удовольствием сообщу… все, что запомнилось мне о совместной моей службе с Н. С. Гумилевым в полку улан ЕВ. Оба мы одновременно приехали в Крачевицы (Новгородской губернии) в Гвардейский запасной полк и были зачислены в маршевой эскадрон лейб-гвардии уланского ЕВ полка. Там вся восьмидневная подготовка состояла лишь в стрельбе, отдании чести и езде. На последней больше 60% провалилось и было отправлено в пехоту, а на стрельбе и Гумилев, и я одинаково выбили лучшие и были на первом месте.
Гумилев был на редкость спокойного характера, почти флегматик, спокойно храбрый и в боях заработал два креста. Был он очень хороший рассказчик и слушать его, много повидавшего в своих путешествиях, было очень интересно. И особенно мне — у нас обоих была любовь к природе и скитаниям. И это нас быстро сдружило. Когда я ему рассказал о бродяжкичествах на лодке, пешком и на велосипеде, он сказал: «Такой человек мне нужен, когда кончится война, едем на два года на Мадагаскар...» Увы! Все это оказалось лишь мечтами».

23 сентября, получив боевого коня, Николай Гумилев отправился на передовую, к границе с Восточной Пруссией.

Та страна, что могла быть раем,
Стала логовищем огня,
Мы четвертый день наступаем,
Мы не ели четыре дня... 

В августе из-за границы вернулся в Россию художник Б. Анреп, позже Н.В. Недоброво свел его с АА. Анна Андреевна и Борис Анреп проводили вместе время.

Летом Ольга Высотская с сыном Гумилева Орестом уехали в деревню Куриловка Курской области, где мать Ольги Николаевны купила помещичий дом с хозяйством и пристройками.

В сентябре. Н. Гумилев участвовал в учениях уланского полка в Кречевицах Новгородской губернии, казарм полка в Кречевицах он. написал жене в Царское Село:

«Дорогая Аничка (прости за кривой почерк, только что работал пикой на коне — это утомительно)… у меня вестовой… кажется, удастся закрепить за собой коня, высокого, вороного, зовущегося Чернозем. Мы оба здоровы, но ужасно скучаем. Ученье бывает два раза; в день часа по полтора, по два, остальное время совершенно свободно. Но невозможно чем-нибудь заняться, то есть писать, потому что от гостей… нет отбою. Самовар не сходит сс стола, наши шахматы заняты двадцать четыре часа в сутки, и хотя люди в большинства случаев милые, но все это уныло».

АА в сентябре навестила супруга в полку. Позже она вспоминала: «… в Новгород ездила одна. Это был не совсем Новгород, это были Наволоки,— деревня, там был расквартирован полк».

8 сентября, царскосельский поэт, граф В.А. Комаровский, находившийся в хороших отношениях с Н. Гумилевым, покончил жизнь самоубийством.

На следующий день, 9 сентября, ЛГ Уланский ЕИВ полк во главе с полковником Д.М. Княжевичем отправился на отдых в город Россиены (Литва), откуда 23 сентября второй маршевый эскадрон (где служил Н. Гумилев) гвардейского запасного кавалерийского полка отправился из города Россиены на Западный фронт в 1-ю действующую армию, находившуюся на границе Восточной Пруссии. Здесь Н. Гумилев был определен в 1-й эскадрон ЕИВ ЛГ Уланского полка.

Эскадроном командовал ротмистр князь И.А. Кропоткин. А взводом, где служил Н, Гумилев, — поручик М.М. Чичагов. Полк входил в состав 2-й Гвардейской кавалерийской дивизии, а дивизия входила в конницу хана Нахичеванского при первом русском наступлении в Восточной Пруссии. Затем 2-я кавалерийская дивизия входила в состав гвардейского конного корпуса под командованием Я.Ф. Гилленшмидта.

30 сентября эскадрон, где был Н. Гумилев, прибыл в полк, стоявший в Россиенах. В этот же день приказом № 76 по лейб-гвардии Уланскому Ее Величества полку 190 прибывших нижних чинов и вольноопределяющихся были зачислены на жалованье по аттестату № 4512 от 24 августа 1914 года.

В архиве Лукницкого сохранились письма Гумилева той поры:

«Дорогая моя Анечка, я уже в настоящей армии, но мы пока не сражаемся и когда начнем, неизвестно. Все-то приходится ждать, теперь, однако, уже с винтовкой в руках и с отпущенной шашкой. И я начинаю чувствовать, что я подходящий муж для женщины, которая «собирала французские пули, как мы собирали грибы и чернику».  [„… собирала французские пули..." — строки из поэмы жены Гумилева „У самого моря"]… Эта цитата заставляет меня напомнить тебе о твоем обещании быстро дописать твою поэму и прислать ее мне. Право, я по ней скучаю. Я написал стишок, посылаю его тебе, хочешь продай, хочешь читай кому-нибудь. Я ведь утерял критические способности и не знаю, хорош он или плох.
Пиши мне в 1-ю дейст. армию, в мой полк Ее Величества. Письма, оказывается, доходят, и очень аккуратно.
Я все здоровею и здоровею: все время на свежем воздухе (а погода прекрасная, тепло, скачу верхом, а по ночам сплю как убитый).
Раненых привозят немало, и раны все какие-то странные: ранят не в грудь, не в голову, как описывают в романах, а в лицо, в руки, в ноги. Под одним нашим уланом пуля пробила седло как раз в тот миг, когда он приподнимался на рыси, секунда до или после, и его бы ранило.
Сейчас случайно мы стоим на таком месте, откуда легко писать. Но скоро, должно быть, начнем переходить, тогда писать будет труднее. Но вам совершенно не надо беспокоиться, если обо мне не будет известий. Трое вольноопределяющихся знают твой адрес и, если со мной что-нибудь случится, напишут тебе немедленно. Так что отсутствие писем будет означать только то, что я в походе, здоров, но негде и некогда писать. Конечно, когда будет возможность, я писать буду.
Целую тебя, моя дорогая Анечка, а также маму, Леву и всех. Напишите Коле-маленькому, что после первого боя я ему напишу. Твой Коля».

В сентябре АА написала стихотворение «Утешение» и взяла эпиграфом к нему две строки из поэмы Н. Гумилева «Мик».

8 октября Н. Гумилев снялся в полный рост в уланской форме.

На обороте фотографии, отосланной жене, поэт написал два четверостишия: одно свое и одно А. Блока. Закончил надпись их обычным приветствием: «Курры и гусей!».

Четверостишие Н. Гумилева:

Но, быть может, подумают внуки,
Как орлята, тоскуя в гнезде:
— Где теперь эти сильные руки,
Эти души горящия, где!

Четверостишие А. Блока:

Я не первый воин, не последний,
Долго будет родина больна...
Помяни ж за раннею обедней
Мила-друга, тихая жена!

14 октября полк, в котором служил Н. Гумилев, был временно включен в состав 4-й отдельной кавалерийской бригады генерал-майора Майделя и передислоцирован под город Владиславов (Литва, в настоящее время Кудиркос-Науместис).

Гумилев ведет подробнейший дневник военных дней. Потом он получит название «Записки кавалериста». Они будут напечатаны. Вот беглые, сразу, по следам событий, записи...

«Мне, вольноопределяющемуся охотнику одного из кавалерийских полков, работа нашей кавалерии представляется как ряд отдельных, вполне законченных задач, за которыми следует отдых, полный самых фантастических мечтаний о будущем. Если пехотинцы-поденщики войны, выносящие на своих плечах всю ее тяжесть, то кавалеристы — это веселая странствующая артель с песнями, в несколько дней кончающая прежде длительную и трудную работу. Нет ни зависти, ни соревнования. „Вы наши отцы, — говорит кавалерист пехотинцу,— за вами — как за каменной стеной..,"»

«Через несколько дней в одно прекрасное, даже не холодное утро, свершилось долгожданное. Эскадронный командир собрал унтер-офицеров и прочел приказ о нашем наступлении по всему фронту. Наступать—всегда радость, но наступать по неприятельской земле, это — радость, удесятеренная гордостью, любопытством и каким-то непреложным ощущением победы...»

«Очень был забавен один прусский улан, все время удивлявшийся, как хорошо ездят наши кавалеристы. Он скакал, объезжая каждый куст, каждую канаву, при спусках замедлял аллюр, наши скакали напрямик и, конечно, легко его поймали. Кстати, многие наши жители уверяют, что германские кавалеристы не могут сами сесть на лошадь. Например, если в разъезде десять человек, то один сперва подсаживает девятерых, а потом сам садится с забора или пня. Конечно, это легенда, но легенда очень характерная. Я сам видел однажды, как вылетевший из седла германец бросился бежать, вместо того чтобы опять вскочить на лошадь...»

«Я понял, что на этот раз опасность действительно велика. Дорога к разъезду мне была отрезана, с двух рторон двигались неприятельские колонны. Оставалось скакать прямо на немцев, но там далеко раскинулось вспаханное поле, по которому нельзя идти галопом, и я десять раз был бы подстрелен, прежде чем вышел бы из сферы огня. Я выбрал среднее и, огибая врага, попришлю телеграмму, не пугайтесь, всякая телеграмма непременно успокоительная.
Теперь про свои дела: я тебе послал несколько стихотворений, но их в «Войне» надо заменить, строфы 4-ю и 5-ю про дух следующими:

Тружеников, медленно идущих
На полях, омоченных в крови,
Подвиг сеющих и славу жнущих,
Ныне, Господи, благослови.
Как у тех, что гнутся над сохою,
Как у тех, что молят и скорбят,
Их сердца горят перед тобою,
Восковыми свечками горят.
Но тому, о Господи, и силы… и т. д.

Вот человек предполагает, а Бог располагает. Приходится дописывать письмо стоя и карандашом. Вот мой адрес: 102 полевая контора. Остальное все как прежде. Твой всегда Коля».

А через 3 дня, 17 октября, Гумилев принял боевое крещение. Барон Майдель доносил в штаб корпуса: «17 октября, 11 ч. 10 м. утра… Гвардейские уланы еще в резерве… 3 ч. 50 м. дня. Владиславов и Ширвиндт взяты и укрепляются нашей пехотой». (Город В. в «Записках кавалериста» Гумилева — Владиславов.)

Гумилев писал:

«И в вечер этого дня, ясный, нежный вечер, я впервые услышал за редким перелеском нарастающий гул „ура", с которым был взят В. Огнезарная птица победы в этот день слегка коснулась своим огромным крылом и меня».

События на фронте с 17 по 20 октября 1914 Н. Гумилев описал в первой главе «Записок кавалериста». Уланский полк в составе 1-й отдельной кавалерийской бригады входил в 3-й армейский корпус. Бригадой командовал генерал-майор барон Майдель (в «Записках» зашифрован как генерал М).

18 октября он писал:

«… мы вошли в разрушенный город, от которого медленно отходили немцы… Оказалось, что преследовать врага в конном строю не имело смысла… По трясущемуся, наспех сделанному понтонному мосту наш взвод перешел реку...»

«Помню, был свежий солнечный день, когда мы подходили к границе Восточной Пруссии. Я участвовал в разъезде, посланном, чтобы найти генерала М., к отряду которого мы должны были присоединиться. Он был на линии боя, но где протянулась эта линия, мы точно не знали. Так же легко, как на своих, мы могли выехать на германцев. Уже совсем близко, словно большие кузнечные молоты, гремели германские пушки, и наши залпами ревели им в ответ. Где-то убедительно быстро на своем ребячьем и странном языке пулемет лопотал непонятное.
Неприятельский аэроплан, как ястреб над спрятавшейся в траве перепелкой, постоял над нашим разъездом и стал медленно спускаться к югу. Я увидел в бинокль его черный крест...»

Из хроники войны: 18 октября несколько эскадронов уланского полка вошли во Владиславов.

20 октября в 7 часов утра на русские позиции началось наступление противника. Гумилев писал в «Записках кавалериста»:

«На другой день испытал я и шрапнельный огонь. Наш эскадрон занимал В., который ожесточенно обстреливали германцы… Мы входили в опустошенные квартиры и кипятили чай. Кто-то даже нашел в подвале насмерть перепуганного жителя, который с величайшей готовностью продал нам недавно зарезанного поросенка. Дом, в котором мы его съели, через полчаса после нашего ухода был продырявлен тяжелым снарядом. Так я научился не бояться артиллерийского огня».

21 октября в Царском Селе состоялось 3-е заседание Цеха Поэтов у Ахматовой. Н.Н. Пунин сделал запись в дневнике о встрече с А.А. Ахматовой: «Невыносима в своем позерстве».

С 21 по 24 октября уланы полка находились вдоль границы с Пруссией по реке Шешупе, в окрестных деревнях Бобтеле, Кубилеле, Уссейне, Мейшты, Рудзе. Гумилев писал:

«О, низкие душные халупы, где под кроватью кудахтают куры, а под столом поселился баран… О, свежая солома!., расстеленная для спанья по всему полу,— никогда ни о каком комфорте не мечтается с такой жадностью, как о вас!!! И безумно-дерзкие мечты, что на вопрос о молоке и яйцах вместо традиционного ответа: „Вшистко германи забрали" хозяйка поставит на стол крынку с густым налетом сливок, и что на плите радостно зашипит большая яичница с салом! И горькие разочарования, когда приходится ночевать на сеновалах или на снопах немолоченного хлеба с цепкими, колючими колосьями, дрожать от холода, вскакивать и сниматься с бивака по тревоге!»

Таков был быт поэта-улана осенью 1914 года.

События с 21 по 27 октября 1914 г. описаны в «Записках кавалериста».

22 октября Гумилев писал:

«Предприняли мы однажды разведывательное наступление, перешли на другой берег реки Ш. [Шешупа] и двинулись по равнине к далекому лесу. Наша цель была — заставить заговорить артиллерию, и та, действительно, заговорила.… Мы повернули и галопом стали уходить. Новый снаряд разорвался прямо над нами, ранил двух лошадей и прострелил шинель моему соседу. Где рвались следующие, мы уже не видели… Германцы не догадались обстрелять брод, и мы без потерь оказались в безопасности...»

Генерал Майдель доносил 22 октября в штаб корпуса:

«Переправа у Дворишкена временами обстреливается. Разведка установила, что батарея противника в роще южнее кладбища, что между Кл. и Гр. Варупёнен...»

23 октября Н. Гумилев со своим эскадроном переправился на другой берег реки Шешупы в роли сторожевого охранения. Место дислокации — на прусском берегу у Дворишкена.

25 октября он впервые в жизни участвовал в наступлении войск в Восточную Пруссию. Из донесения барона Майделя:

«Перешел Шешупу у Будупенена, достиг авангарда у Дористаля… Иду на Радцен и далее на Грумбковкашен… Завтра буду наступать пехотой на Вилюнен, Пилькален. Конница севернее».

Уланский полк, перейдя границу Пруссии, пошел северной дорогой вдоль Шешупы в сторону Шиленена. Гумилев писал об этом дне:

«Время, когда от счастья спирается дыханье, время горящих глаз и безотчетных улыбок. Справа по три, вытянувшись длинной змеею, мы пустились по белым, обсаженным столетними деревьями дорогам Германии. Жители снимали шапки, женщины с торопливой угодливостью выносили молоко. Но их было мало, большинство бежало, боясь расплаты за преданные заставы, отравленных разведчиков… Вот за лесом послышалась ружейная пальба — партия отсталых немецких разведчиков. Туда помчался эскадрон, и все смолкло. Вот над нами раз за разом разорвалось несколько шрапнелей. Мы рассыпались, но продолжали продвигаться вперед… Вскоре навстречу нам стали попадаться партии свежепойманных пленников… Вечерело… Биваком нам послужила обширная благоустроустроенная усадьба...»

Усадьба эта — Братковен севернее Дористаля.

26 октября. Н. Гумилев вместе с уланским полком участвовал во взятии Шиленена и Вилюнена. В этот день он был дозорным, и когда отряд шел по шоссе, то он зал полем в трехстах шагах от него, причем ему вменялось в обязанности осматривать фольварки и деревни на предмет наличия там противника. Гумилев посчитал это опасным, но увлекательным занятием:

«Этот день навсегда останется священным в моей памяти. Я был дозорным и первый раз на войне почувствовал, как напрягается воля, прямо до физического ощущения какого-то окаменения, когда надо одному въезжать в лес, где, может быть, зажгла неприятельская цепь, скакать по полю, вспаханному и поэтому исключающему возможность быстрого отступления, к движущейся колонне, чтобы узнать, не обстреляет ли она тебя. И в вечер этого дня, ясный нежный вечер, я впервые услышал за редким перелеском нарастающий гул «ура», с которым был взят В. Огнезарная птица победы в этот день слегка коснулась своим огромным крылом и меня...»

О взятии Шиленена поэт-улан писал:

«Дики были развалины города Ш. Ни одной живой души… Какое счастье было вырваться опять в простор полей, деревья, услышать милый запах земли… Вечером мы узнали, что наступление будет продолжаться, но наш полк переводят на другой фронт… мне вдруг стало очень грустно расставаться с небом, под которым я как-никак получил мое боевое крещение».

Вечером 26 октября в штаб 3-го армейского корпуса пришла телеграмма командующего армией об отзыве уланского полка в Россиены.

27 октябр полк Гумилева шел на Ковно. Генерал-майор Майдель в 4 ч. 55 минут вечера доложил: «Уланский Е.В. полк ушел на Ковно. Взятый вчера зелюнен мной оставлен...» В Ковно Н. Гумилев пробыл с полком до 9 ноября 1914 года.

В 10 номере. «Аполлона», в октябре, опуликовано стихотворение Н. Гумилева «Наступление» («Та страна, что могла бы быть раем...»), напечатано также: «В тылу» (Альманах, Пг., 1915).

1 ноября Н. Гумилев сообщил в письме к Михаилу Лозинскому о боях под Владиславовом. Интересно мнение поэта о войне:«При наступлении все герои, при отступлении все трусы...»

Пока еще война для поэта — что-то, напоминающее африканские путешествия, но более опасное. Он пишет Лозинскому:

«Дежурил в обстреливаемом Владиславове, ходил в атаку… мерз в сторожевом охранении, ночью срывался с места, заслышав ворчанье пулемета, и опивался сливками, объедался курятиной, гусятиной, свининой, будучи дозорным при следовании отряда по Германии. В общем я могу сказать, что это — лучшее время моей жизни. Оно несколько напоминает мои абиссинские эскапады, но менее лирично и волнует гораздо больше. Почти каждый день быть под обстрелом, слышать визг шрапнели, щелканье винтовок, направленных на тебя,— я думаю, такое наслаждение испытывает закоренелый пьяница перед бутылкой очень старого, крепкого коньяка...»

В этом весь характер романтика-конквистадора. Жизнь и смерть для него всего лишь приключение.

Не позже первой первой половины. Н. Гумилев написал стихотворение «Война», а ежемесячное литературное приложение к журналу «Нива», № 11, опубликовало стихотворение Н. Гумилева «Африканская ночь» (написано в Восточной Африке)

9 ноября полк улан, где служил Н. Гумилев, начал передислокацию на другой фронт.

13 ноября Н. Гумилев эшелоном через Гродно, Белосток, Малкин, Пиляву приехал в Ивангород в Южной Польше. В «Записках...» он пишет:

«Южная Польша — одно красивейших мест России. Мы ехали верст восемьдесят от станции железной дорога^ соприкосновения с неприятелем… Там водятся олени и косули, с куриной повадкой пробегают золотистые фазаны, в тихие ночи слышно, как чавкает и ломает кусты кабан… В тех местах, что бы ты ни делал — любил или воевал,— все представляется значительным чудесным».

С 13 по 16 ноября полк улан Гумилева совершил переход: Радом, Потворон, Кльвов, Ново Място, Уезд на железнодорожную станцию Колюшки (у Гумилева в «Записках...» зашифрована как К.: «Я был назначен в летучую почту на станции К. Мимо уже проходили поезда, хотя чаще всего под обстрелом...»).

18 ноября, когда Гумилев с полком был рядом со станцией в деревне Катаржин, последовал приказ: передислоцироваться в район города Петракова. Гумилев писал:

«… нам внезапно скомандовали седлать, и так же внезапно переметным аллюром сразу прошли верст пятьдесят… И, выезжая временами на шоссе, мы слышали глухой, как морской прибой, стук бесчисленных копыт и догадывались, что впереди и позади нас идут другие кавалерийские части и что нам предстоит большое дело. Ночь далеко перевалила за половину; когда мы стали на бивак».

19 ноября, полк, где служил Гумилев, прибыл в район деревень Литослав и Камоцын и сразу попал в поле непрерывного двухдневного боя. Немцы начали мощное наступление на Белхатов и Петраков.

29 ноября прошел особенно тяжелый бой, главный удар немцев пришелся на позиции уланского полка. Гумилев принял участие не только в самом бою, но и потом, после сражения, в ночной разведке к позициям неприятеля. В «Записках кавалериста» он писал:

«Мы построились в боевую линию, назначили, кому спешиваться, кому быть коноводом, выслали вперед разъезды и стали ждать… В поле моего зрения попали три колонны… Они шли густыми толпами и пели… Я не сразу понял, что поющие — мертвецки пьяны… Я видел… как падаю передние ряды, как другие становятся на их место… Похоже было на разлив весенних вод… Но вот наступила и моя очередь вступить в бой… Я уже ни о чем не думал,, только стрелял и заряжал, стрелял и заряжал. Лишь где-то в глубине сознанья жила уверенность, что в должный момент нам скомандуют идти в атаку или садиться на коне и тем или другим мы приблизим ослепительную радость последней победы… Поздней ночью мы отошли на бивак… в большое имение».

О разведке, в которой Гумиле принял участие после боя, он писал:

«Мы уже закурили и мирно беседовали, когд случайно забредший к нам унтер сообщил, что от нашего эскадрона высылается разъезд. Я внимательно себя проэкзаменовал и увидел, что я сыт, согрелся и что нет основана мне не ехать».

И в этих лаконичных мыслях поэта — проявление мужества и отваги. В ходе ночной разведки и поисках противника Гумилев почти вплотную столкнулся немцами:

«На той дороге, по которой я только что приехал, куча всадников и пеших черных, жуткого цвета шинелях изумленно смотрела на меня… Они были шагах тридцати. Я понял, что на этот раз опасность действительно велика. Дорога к разъезд мне была отрезана, с двух других сторон двигались неприятельские колонны. Осталось скакать прямо от немцев, но там далеко раскинулось вспаханное поле, по которому нельзя идти галопом, и я десять раз был бы подстрелен… Я выбрал среднее и, огибая врага, помчался перед его фронтом к дороге, по которой ушел наш разъезд. Это была трудная минута моей жизни. Лошадь спотыкалась о мерзлые комья, пули свистели мимо ушей, взрывали землю передо мной и рядом со мной, одна оцарапала луку моего седла. Я не отрываясь смотрел на врагов. Мне были ясно видны их лица (растерянные в момент заряжания, сосредоточенные в момент выстрела. Невысокий пожилой офицер, странно вытянув руку, стрелял в меня из револьвера… Два всадника выскочили, чтобы преградить мне дорогу. Я выхватил шашку, они замялись… Все это в ту минуту я запомнил лишь зрительной и слуховой памятью, осознал же это много позже. Тогда я только придерживал лошадь и бормотал молитву Богородице, тут же мною сочиненную и сразу забытую по миновании опасности...»

Такая хладнокровная храбрость поэта не может не вызвать чувства глубокого уважения к нему. За бой 20 ноября 1914 года командир полка улан полковник Княжевич был представлен к Георгиевскому оружию. В донесении говорилось, что в три часа дня противник начал артиллерийскую подготовку и около четырех дня под прикрытием артиллерийского огня пошел в наступление на позиции улан. В ходе тяжелого боя тяжело ранили командира 1-й бригады генерал-майора Лопухина, и Княжевич принял командование на себя. Бой закончился к вечеру, бригада отошла на вторую позицию у деревни Мзурки.


С 21 по 27 ноября Гумилев принимал участие в разъездах и перестрелках.

21 ноября, ночь, утро. Уланы отошли на бивак у деревни Мзурки. Полк Гумилева задачу выполнил, сдержал противника, что дало возможность перегруппировать силы и выстроить по-новому линию обороны. 65 улан, в том числе и Н.С. Гумилев, за храбрость, проявленную в бою и в ночной разведке, были представлены к награждению Георгиевским крестом.

21 ноября, пятницу, в «Бродячей собаке» вечер поэтов петроградского Парнаса, читали стихи А. Блока, Ф. Сологуба, Н. Гумилева, на вечере были Н. Тэффи, А. Ахматова, О. Мандельштам, М. Кузмин, С. Городецкий, В. Шилейко, И. Северянин.

22 ноября Дмитрий Гумилев в бою под деревней Грабие в Восточной Галиции был контужен артиллерийским снарядом, но остался в строю.

23 ноябрь в журнале «Отечество» в № 4 опубликовало стихотворение Н. Гумилева «Война».

Неделя с 24 по 30 ноября по словам Гумилева «выдалась сравнительно тихая. Мы седлали еще в темноте, и по дороге к позиции я любовался каждый день одной и той же мудрой и яркой гибелью утренней звезды на фоне акварельно-нежного рассвета. Днем мы лежали на опушке большого соснового леса и слушали отдаленную пушечную стрельбу… Иногда мы оставались в лесу на всю ночь. Тогда, лежа на спине, я часами смотрел на бесчисленные ясные от мороза звезды и забавлялся, соединяя их в воображении золотыми нитями. Сперва это был ряд геометрических чертежей, похожий на развернутый свиток Кабалы. Потом я начинал различать, как на затканном золотом ковре, различные эмблемы, мечи, кресты, чаши в непонятных для меня, но полных нечеловеческого смысла сочетаниях. Наконец, явственно вырисовывались небесные звери. Я видел, как Большая Медведица, опустив морду, принюхивается к чьему-то следу, как Скорпион шевелит хвостом, ища, кого ему ужалить. На мгновенье меня охватывал невыразимый страх, что они посмотрят вниз и заметят там нашу землю...»

28 ноября уланы полка Н. Гумилева отошли на отдых в Лонгиновку за город Петраков.

В суббботу 29 ноября им объявили, что в воскресенье, в 11 часов утра, около расположения штаба полка будут отслужены Божественная литургия и панихида по всем убиенным в войну чинам полка. В воскресенье, 30 ноября, на Божественную литургию и панихиду пригласили желающих, но, как писал Н. Гумилев:

«… во всем полку не было ни одного человека, который бы не пошел. В открытом поле тысяча человек выстроились стройным четырехугольником, в центре его священник в золотой ризе говорил вечные и сладкие слова, служа молебен… То же необъятное небо вместо купола, те же простые и ровные, сосредоточенные лица. Мы хорошо помолились в этот день».

1 декабря взвод Н. Гумилева был оставлен в Роспрже (в «Записках...» — большое местечко Р.) для связи улан с Уральской казачьей дивизией, а корпус Гилленшмидта отошел за реку Пилицу. Гумилев отмечал в своем дневнике: «Мы, уланы, беседовали со степенными бородатыми казаками, проявляя при этом ту изысканную любезность, с которой  относятся друг к другу кавалеристы разных частей».

На следующий день, 2 декабря, с 11 часов началось наступление противника, который потеснил Уральскую казачью дивизию. К вечеру полки Уральской дивизии заняли линию Буйны — Сиомки. Штаб дивизии, и вместе с ним взвод улан Гумилева, ушел не в деревню Кржижаново, так как противник занял деревню Рокшице, а в поселок Роспржа.

3 декабрь Гумилев описывал в пятой главе «Записок...», как под огнем неприятеля пробирался к штабу дивизии, который отошел под огнем неприятеля, и уланы отыскали казаков в полночь. Противник в этот день занял город Петраков. Ночью Гумилев в вслед за штабом Уральской казачьей дивизии оказался в деревне Скотники в доме ксендза, а вечером 4 декабря присоединился к уланскому полку, начался отход 1 кавалерийского корпуса.

С 4 по 7 декабря уланы лейб-гвардии Уланского полка отходили к Крушевцу. Прибывший в Крушевец уланский полк был отправлен на позиции. Из военного донесения:

«7.12. И ч. дня. Наша пехота успешно продвигается вперед, овладев линией Камень Вельке — Антонинов — Людвинов — Ольшовец, взяв 200 пленных и два пулемета. Противник по линии Иновлодзь — р. Соломянка — Мазарня — Братков — Поток».

Командир корпуса отдает приказ 2-й Гвардейской кавалерийской дивизии к 9 часам утра подойти головой колонны к кол. Крушевец.

8 декабря началось наступление 52-й и 45-й пехотных дивизий в направлении на запад от Крушевца. Гумилев писал:

«Мы нагнали пехоту в лесу… Батальонный командир поздоровался с нашим офицером и попросил его узнать, есть ли перед деревней, на которую заступал, неприятельские окопы. Мы были очень рады помочь пехоте, и сейчас же был унтер-офицерский разъезд, который повел я… Едва я поднялся на первый пригорок, щелкнул выстрел — это был неприятельский секрет… Я послал одного человека с донесением, а сам с остальными тремя соблазнился пугнуть обстрелявший нас секрет...»

9 декабря частям XIV корпуса с конницей генерал-майора Гилленшмидта было прииказано прикрывать с запада наступающую 45-ю пехотную и Уральскую казачью дивизии. Все эти дни, с 7 по 10 декабря, уланский полк (и Н. Гумилев) участвовал в боях у переправ через реку Пилицу около местечка Иновлодзь.

10 декабря с 7 утра кавалеристы 2-й дивизии (в том числе и уланский полк Н- Гумилева) поддерживали пехоту, наступавшую на Иновлодзь. В 3 часа поступил приказ октрыть огонь по костелу Иновлодзи, где сидели немцы с пулеметами. Гумилев писал об этом бое:

«Небольшая партия наших разведчиков по крышам и сквозь окна домов подо-ииюь к костелу, ворвалась в него, скинула вниз пулеметы и продержалась до прихода подкрепления. В центре кипел непрерывный штыковой бой, и немецкая артиллерия засыпала снарядами и наших, и своих».

Однако развить наступление наших войск не удалось, Два дня боев с центром в местечке Иновлодзь закончились ничем, если не считать,- что наша армия не дала немцам переправиться через реку Пилицу. До конца 1914 г. полк улан Н. Гумилева оставался на позициях, занимал деревни Брудзявице, Анелин, Студзянна и др. Был на отдыхе в районе Држевицы.

11 декабря АА писала о муже П.Е. Щеголеву: «Коля лучил Георгия».

18 декабря В. Шилейко написал стихотворение «Могу познать, могу измерить...», посвященное Н. Гумилеву. В этом же году Шилейко были написаны шуточные триолеты, где упоминается Гумилев: «Михайло Леонидыч, где ты? //Ко мне твой Гуми пристает...». Михайло Леонидыч — Михаил Леонидович Лозинский.

В период отдыха уланского полка и затишья на фронте Н. Гумилев уехал в краткосрочный отпуск в Петроград и пробыл там с 18 до 24 декабря. В Петрограде Гумилев участвовал в заседании Общества ревнителей художественного слова. В один из вечеров друзья чествовали в «Бродячей собаке» Николая Гумилева. Н. Гумилев на вечере прочел стихотворение «Наступление».

Здесь же он познакомился с английским журналистом Бехгофером. На его вопрос о войне спокойно ответил: «Вы думаете, что это ужасно? Нет, на войне весело!»

А.А. Кондратьев 31 декабря писал Б.А. Садовскому: «В Петрограде побывал Гумилев. Его видели (Тэффи рассказывала мне) на вернисаже в рубашке, прорванной австрийским штыком и запачканной кровью (нарочно не зашитой и не вымытой)».

24 декабря Н. Гумилев был представлен к награде за успешную ночную разведку. 8 приказе по гвардейскому кавалерийскому корпусу от 24 декабря за № 30 сказано, что за отличия в делах против германцев награждаются… и далее перечень фамилий, и первым в списке «унтер-офицер Николай Гумилев п. 18 № 134060», хотя он тогда чина такого не имел.

В этот же день Н. Гумилев с женой уехали в Вильно вместе, а потом Анна Андреевна отправилась к матери в Киев. Позже она вспоминала:

«На Рождество 1914 провожала пс[олая] Степановича] на фронт до Вильно. Там ночевали в гостинице, и утром я увидела в окно, как молящиеся на коленях двигались к церкви, где икона Остробрамской Божьей Матери».

А. Блок в доме журналистки Ариадны Владимировны Тырковой в том декабре сказал об Ахматовой: «Она пишет стихи как бы перед мужчиной, а надо писать как бы перед Богом».

26 декабря H. Гумилев был уже среди улан полка и находился в сторожевом охранении. Выезжали каждый день, вплоть до 30 декабря.

В конце 1914 года Гумилев написал жене письмо, в котором просил исправить строчки в его стихотворении о войне. Саму войну и участие в боевых действиях описывает со свойственной ему в ту пору конквистадорской уверенностью:

«… Вообще война мне очень напоминает мои абиссинские путешествия. Аналогия почти полная: недостаток экзотичности покрывается более сильными ощущениями. Грустно только, что здесь инициатива не в моих руках, а ты знаешь, как я привык к этому… Если бы только почаще бои, я был бы вполне удовлетворен судьбой. А впереди еще такой блистательный день, как день вступления в Берлин! В том, что он наступит, сомневаются, кажется, только „вольные", т. е. военные… Австрийцев уже почти не считают за врагов, до такой степени они не воины, что касается германцев, то их кавалерия удирает перед нашей, наша кавалерия всегда заставляет замолчать их, наша пехота стреляет вдвое лучше и бесконечно сильнее в атаке… Ни в Литве, ни в Польше я не слыхал о немецких зверствах, ни об одном убитом жителе, изнасилованной женщине. Скотину и хлеб они действительно забирают, но, во-первых, им же нужен провиант, а во-вторых, им надо лишить провианта нас; то же делаем и мы, и поэтому упреки им косвенно падают и на нас — а это несправедливо. Мы, входя в немецкий дом, говорим „guta и даем сахар детям, они делают то же, приговаривая „карошь". Войско уважает врага, мне кажется, и газетчики могли бы поступать так же… Мы, наверное, скоро опять попадем в бой, и в самый интересный, с кавалерией. Так что вы не тревожьтесь, не получая от меня некоторое время писем, убить меня не убьют (ты ведь знаешь, что поэты — пророки)...».

В этом отрывке письма весь Гумилев — справедливость до самоотречения и уверенность в том, что убить его не могут, так как он поэт и за него Господь Бог. В Петрограде о Гумилеве ходили в это время всякие легенды.



В 1914 году написано:

  • Зимой 1913/14 года — стихотворение «Китайская девушка».
  • Конец 1913 — начало 1914 года — поэма «Мик и Луи».
  • Начало года — стихотворение «Юдифь».
  • 1 марта — стихотворение «Как путник, препоясав чресла...».
  • 16 марта — стихотворение: «Долго молили о танце мы вас, но молили напрасно...», посвященное Т. П. Карсавиной.
  • Первая половина года — стихотворения: «Почтовый чиновник» и «Какая странная нега...».
  • Конец мая — стихотворение «Как этот вечер грузен, не крылат...», рассказ «Африканская охота»,
  • Первая половина июля — рассказ «Путешествие в страну Эфира».
  • 20 июля — стихотворение «Новорожденному» («Вот голос, томительно звонок...») — на рождение сына М.Л. Лозинского.
  • Первые числа октября — на фронте написано стихотворение «Наступление».
  • С 20 по 25 октября по декабрь пишет «Записки кавалериста».
  • Не позже первой половины ноября — стихотворение «Война».
  • Конец года — написано на фронте стихотворение «Солнце духа».
  • Конец 1914 — начало 1915. стихотворения «Смерть» («Есть так много жизней достойных...»),
  • «Священные плывут и тают ночи...» (не вошло ни в один из сборников Н. Гумилева, прочитано было им в «Привале комедиантов»)
  • «Солнце духа» («Как могли мы прежде жить в покое...»).

Напечатано:

Стихотворения:

  • «Долго молили о танце мы вас...» (в юбилейном сборнике Т. П. Карсавиной. Изд. «Бродячей собаки», 26 марта);
  • «Мотив для гитары» («Ушла, завяли ветки...») (Новая жизнь, № 3);
  • «Китайская девушка» (Русская мысль, № 7);
  • «Африканская ночь» (приложение к жур.- «Нива», № XI);
  • «Пролетела стрела...» (Лукоморье, № 1);
  • «Юдифь» (Новая жизнь,  «Новая жизнь», № 12, декабрь);
  • «Наступленье» (Аполлон, № 10),
  • «Она» («Я знаю женщину: молчание...») опубликовано в книге: Избранные стихи русских поэтов: Серия сборников по периодам: Период третий. Выпуск П. СПб., 1914, публикация по книге «Чужое небо». В.Ф. Ходасевич отметил это стихотворение как одно из лучших в «Чужом небе».
  • «Сон» («Застонал я от сна дурного...»). Альманах «Аполлон», СПб.

Переводы:

  • Вьеле Гриффен. «Кавалькада Изольды» со вступительной заметкой (Северные записки, № 1);
  • Роберт Броунинг. «Пиппа проходит» (Северные записки, № 3, 4).

Статья.

  • «Умер ли Менелик?» (Нива, № 5). В статье приведена одна абиссинская песня в переводе Н. Гумилева,
  • «Письма о русской поэзии»: первое — «О. Мандельштам. Камень»; «В. Комаровский. Первая пристань»; «И. Анненский. Фами-ра-Кифаред»; «Федор Сологуб. Жемчужные светила» (Аполлон, № 1—2).
  • Второе — «С, Городецкий. Цветущий посох» Изд-во «Грядущий день». СПБ.»; «Анна Ахматова. Четки. Гиперборей. СПБ.»; «Павел Радимов. Земная риза (Казань); «Георгий Иванов. Горница, Гиперборей. СПБ.»; «Владислав Ходасевич, «Счастливый домик. Изд," «Гальциона», 1914» (Аполлон, № 5),

О Гумилеве:

  • Рецензии на «Эмали и камеи» — Н. Венгерова (Современник, № 11);
  • Л. Войтоловского (газ. «Киевская мысль», № 103);
  • Н. Я. Абрамовича (Новая жизнь, Ns 9);
  • М. Дол[инова] (сборник «Петроградские вечера». Кн. IV),
  • М. (газ. «Раннее утро», № 84);
  • Н. Н-ского (газ. «Саратовский вестник», № 92);
  • Аркадия А-това (приложение к жур. «Нива», № 4);
  • А. Левинсона (бесплатное приложение к газ. «День», № 97);
  • С. Городецкого (Речь, № 127).
  • Б. Садовский. Конец акмеизма (Современник, кн. 13—15).
  • П. Пиш. В борьбе за землю (Новый журнал для всех, № 3).
  • Гурьев П. Итоги русской символической поэзии // Начало. Саратов, 1914.
  • Ноябрь. Вейнгров Н. (Вейнгров М.П.). Т. Готье. «Эмали и камеи» в переводе Н. Гумилева / / Современник. 1914. № 11. С. 232.

Н. Вейнгров в ноябре 1914 года писал: «Теофиль Готье „Великий Собиратель Слов", примыкает к той группе французских поэтов, которую принято называть великолепным словом „Парнас". Сущность и характерное этого течения — ясность, бесстрастность и четкость поэзии, недопускающие ни излишних слов, ни излишней откровенности в лирических переживаниях. Удержаться на высоте такой задачи в переводе дело нелегкое, и, тем не менее, Гумилев сумел дать в своей книге если не всего Готье, то, по крайней мере, ряд пьес, совершенно передающих дух подлинника… Книга хорошо издана, и ей хочется пожелать успеха, как большому и нужному вкладу в нашу переводную стихотворную библиотеку европейских классиков».  

 

 1915 год


И наши тени мчатся сзади..


2 января Н. Гумилев писал М. Лозинскому из действующей армии:

«Вот и ты, человек, которому не хватает лишь loisir’a, видишь и ценишь во мне лишь добровольца, ждешь от меня мудрых, солдатских слов. Я буду говорить откровенно: в жизни у меня пока три заслуги. — мои стихи, мои путешествия и война. Из них последнюю, которую я ценю меньше всего, с досадной настойчивостью муссирует все, что есть лучшего, в Петербурге. Я не говорю о стихах, они не очень хорошие, и меня хвалят за них больше, чем я заслуживаю, мне досадно за Африку. Когда полтора года тому назад я вернулся из страны Галла, никто не имел терпенья выслушать мои впечатления и приключения до конца. А ведь, правда, все то, что я выдумал один и для себя одного, ржанье зебр ночью, переправа через крокодильи реки, ссоры и примиренья с медведеобразными вождями посредине пустыни, величавый святой, никогда не видевший белых в своем африканском Ватикане,— все это гораздо значительнее тех работ по ассенизации Европы, которыми сейчас заняты миллионы рядовых обывателей, и я в том числе».

Это был взгляд поэта на войну и его африканские путешествия. В этом же письме Н. Гумилев сообщил другу, что в полку его ждал присланный Георгий, то есть Георгиевский крест 4-й степени за № 134060.

4 января художник В.П. Белкин сообщил Г.И. Чулкову из Петрограда:

«Гумилев Н.С. приезжал на три дня в отпуск сюда, но мне не удалось с ним повидаться. Он получил Георгиевский крест за три очень важных опасных разведки… Был у нас на днях Лозинский М.Л. и прочел два стихотворения гумилевских очень хороших о войне...»

12 января уланский полк Н. Гумилева отправлен на отдых в район Шидловца и расквартировался в деревне Кржечинчин, где простоял до начала февраля.

13 января 1915 г. приказом по Гвардейскому кавалерийскому корпусу от 24 декабря 1914 г. за № 30 Гумилев награжден Георгиевским крестом 4 ст. № 134060. Согласно 96 статье статута Н. Гумилев переименован в ефрейтора.

15 января 1915 г. в приказе командира полка сказано: «Улана из охотников эскадрона Величества Николая Гумилева за отличие в делах против германцев произвожу в унтер-офицеры». Н. Гумилев написал письмо другу Лозинскому:

«… Я живу по-прежнему две недели воюю в окопах, две недели скучаю у коноводов. Впрочем, здесь масса самого лучшего снега, и если будут лыжи и новые книги, „клянусь создателем, жизнь моя изменитн ся" (цитата из Мочульского)...»

Гумилев просил друга прислать ему журнал «Русская мысль» (декабрьский номер), книги Кенет Грээм «Золотой возраст» и «Дни грез», III том Кальдерона в переводе Бальмонта и… лыжи.

Между 25 и 27 января Гумилев командирован и прибыл в Петроград.

25 января АА читала стихи Н. Гумилева на вечере «Писатели — воинам» в Александровском зале Петроградской городской думы. 27 января  АА уже вместе с Гумилевым читали стихи  на вечере поэтов в «Бродячей собаке» — друзья, воспользовавшись счастливым случаем, устроили вечер в его честь. Они гордились Гумилевым, ведь он, единственный из сотрудников «Аполлона», так решил свою судьбу — в трудный для Отечества час пошел его защищать.

Из дневника Лукницкого 24.03.1926:

«1914 год — последний год, когда АА была в «Бродячей собаке». Перестала бывать с началом войны. После объявления войны была только раз, когда Николай Степанович приезжал с фронта и его чествовали. Но АА пришла в «Собаку» тогда очень ненадолго — сейчас же ушла. Сказочным, наверное, ему показался тот вечер — свечи, голубые кольца сигарного дыма, тихий звон бокалов, его стихи в любимом подвале, и слова восхищенные о нем… Над Петербургом кружилась метель, завеса снежного ветра, как занавес меж домами и улицами… а чуть дальше — завеса из пороха, гари и смерти — фронт и гибель… Торжественные слова о себе слушать и сладостно, и страшно, и странно.»

Гумилев прочел стихотворение «Война», посвященное М.М. Чичагову, и стихотворение «Солнце духа».

Война

М. М. Чичагову 

Как собака на цепи тяжёлой,
Тявкает за лесом пулемёт,
И жужжат шрапнели, словно пчёлы,
Собирая ярко-красный мёд. 

А «ура» вдали, как будто пенье
Трудный день окончивших жнецов.
Скажешь: это — мирное селенье
В самый благостный из вечеров.

И воистину светло и свято
Дело величавое войны,
Серафимы, ясны и крылаты,
За плечами воинов видны.

Тружеников, медленно идущих
На полях, омоченных в крови,
Подвиг сеющих и славу жнущих,
Ныне, Господи, благослови.

Как у тех, что гнутся над сохою,
Как у тех, что молят и скорбят,
Их сердца горят перед Тобою,
Восковыми свечками горят.

Но тому, о Господи, и силы
И победы царский час даруй,
Кто поверженному скажет: — Милый,
Вот, прими мой братский поцелуй!

 Об этом появились сообщения в газетах «Биржевые ведомости» и «Петроградский курьер».

28 января Н. Гумилев читал свои стихи на вечере романо-германского кружка, На собравшихся это произвело большое впечатление. Ю.А. Никольский писал Л.Я. Гуревич:

«Вечером я был у поэтов, т. е. в романо-германском кружке. Был Гумилев, и война с ним что-то хорошее сделала. Он читал свои стихи не в нос, а просто, и в них самих была отражающие истину моменты — недаром Георгий на его куртке».

Восхитился Гумилевьм и известный критик Б.М. Эйхенбаум. Он писал Л.Я. Гуревич 29 января 1915 года:

«Вчера мы остались очень довольны Гумилевым,— ему война дала хорошие стихи...»

29 января, в четверг, поэт принял участие в вечере памяти А.С. Пушкина в «Бродячей собаке».

30 января Гумилев навестил Сергея Городецкого и встретил у него Г. Чулкова.

В январе АА написала стихотворение «Под крышей промерзшей пустого жилья...», обращенное к Н.С. Гумилеву.

В конце января-начале февраля Гумилев вместе с женой были в гостях у М. Лозинского, у которого застали В.К. Шилейко, В. Чудовского, Елизавету Кузьмину-Караваеву и Н.В. Недоброво. Анна Андреевна читала недавно написанную поэму «У синего моря».

1 февраля в утреннем выпуске «Биржевых ведомостей», № 14646, было опубликовано стихотворение Н. Гумилева «Священные плывут и тают ночи...», и газета объявила поэта своим специальным военным корреспондентом.

2 февраля в «Бродячей собаке» прошел капустник, выступали Н. Гумилев, Н. Тэффи, П. Потемкин.

Через несколько дней — снова на фронт, и снова — рейды, разъезды, засады, атаки, наступления и отступления. И так полтора месяца без передышки.

С 3 февраля 1915 года по 11 января 1916 года в газете «Биржевые ведомости» печатались «Записки кавалериста».  3 февраля Н.Гумилев в утренем выпуске опубликовали первую часть «Записок кавалериста»: «Мне, вольноопределяющемуся,- охотнику одного из кавалерийских полков...». Было двенадцать публикаций. Они печатались почти целый год. Люди узнавали будничную, обыкновенную человеческую жизнь на фронте — где не было громких патриотических фраз, раздирающих душу кошмаров кровавой бойни, захватывающих приключений разведчиков — ничего этого не было, но люди узнавали поденный серый труд войны, иссушающий душу. Как бы свято ни было чувство долга, Гумилев — честный, храбрый солдат — боялся войны, боялся греха убийства.

3 февраля 2-я Гвардейская кавалерийская дивизия получила приказ и начала грузиться в эшелоны (в том числе и уланами полка Н. Гумилева) в Ивангороде. 7 февраля эшелон с дивизией  пошел по маршруту: Холм (Хельм, Польша) — Брест — Барановичи — Лиду — Вильно. Гумилев писал в своих «Записках»:

«Всегда приятно переезжать на новый фронт. На больших станциях пополняешь свои запасы шоколада, папирос, книг, гадаешь, куда приедешь,- тайна следования сохраняется строго… Высадившись, удивляешься пейзажам, знакомишься с характером жителей,— главное, что надо узнать, есть ли у них сало и продают ли они молоко,— жадно запоминаешь слова еще не слышанного языка».

9 февраля вся кавалерийская дивизия прибыла в Олиту (Алитус, Литва). Для уланского полка это были знакомые места, так как полк здесь принимал участие в боях в августе-сентябре 1914 года. Началась Сейненская операция, в которой дивизия принимала участие с 12 по 27 февраля 1915 года. Поэт записывает в дневнике:

«… возвращаться на старый фронт еще приятнее. Потому что неверно представляют себе солдат бездомными, они привыкают и к сараю, где несколько раз переночевали, и к ласковой хозяйке, и к могиле товарища. Мы только что возвратились на насиженные места и упивались воспоминаниями».

10 февраля уланский полк выступил из Олиты в район Балкосадзе. Здесь на фронте Н. Гумилев встретился с соседом по Слепнево прапорщиком 5-й батареи артиллеристов Владимиром Константиновичем Неведомским и своим родственником из 2-й батареи Лейб-Гвардии конной артиллерии Николаем Дмитриевичем Кузьминым-Караваевым.

11 февраля кавалерийская дивизия в 9 утра двинулась по шоссе на Серее. Была поставлена задача: разведать, где находится противник. Сам поэт в это время участвовал в разведке:

«Наш разъезд, один из цепи разъездов, весело поскакал по размытой весенней дороге, под блестящим, словно только что вымытым, весенним солнцем. Три недели мы не слышали свиста пуль, музыки, к которой привыкаешь, как к вину,— кони отъелись, отдохнули, и так радостно было снова пытать судьбу между красных сосен и невысоких холмов. Справа и слева уже слышались выстрелы: это наши разъезды натыкались на немецкие заставы… Разъезд остановился… Это был мой первый самостоятельный разъезд… Первое, что я заметил, заскакав за домик, были три немца… Я выстрелил наудачу и помчался дальше. Мои люди, едва я к ним присоединился, тоже дали залп. Но в ответ по нам раздался другой, гораздо более внушительный, винтовок в двадцать… Пули засвистали над головой… Когда мы поднялись на холм уже за лесом, мы увидели наших немцев, поодиночке скачущих в противоположную сторону. Они выбили нас из лесу, мы выбили их из фольварка. Но так как их было вчетверо больше, чем нас, наша победа была блистательнее».

В этот же день Маяковский прочитал в «Бродячей собаке» скандальное стихотворение «Вам». В «Бродячей собаке» были Н. Тэффи, А. Ахматова, М. Кузмин, Г. Иванов и др. В то время, как поэт Николай Гумилев дрался с немцами, поэт Владимир Маяковский развлекался в «Бродячей собаке» чтением стишков. 

12 февраля уланский полк с 1-й бригадой ушел к югу и стал вести разведывательные бои на направлении Макаришки — Малгоржаты. В «Записках» поэт записали

«В два дня мы настолько осветили положение дела на фронте, что пехота могла начать! наступление. Мы были у нее на фланге и поочередно занимали сторожевое охранение.. »

В ночь с 14 на 15 февраля Н. Гумилев записал в дневнике:

«Погода сильно испортилась. Дул сильный ветер и стояли морозы, а я не знаю ничего тяжелее соединения этих двух климатических явлений. Особенно плохо было в ту ночь, когда очередь дошла до нашего эскадрона. Еще не доехав до места, я весь посинел от холода… Три раза в этупроклятую ночь я должен был объезжать посты, и вдобавок меня обстреляли… У нас убили человека и двух лошадей...»

15 февраля на фронт прибыла 73-я пехотная дивизия. Уланы должны былиI проводить разведку для пехотинцев, а на следующий день произошла передислокация наших войск. Кавалерийская дивизия ушла южнее района Балкосадзе, а на ее место пришла пехотная дивизия для подготовки наступления. 

17 февраля эскадрон Н. Гумилева прошел на восточную опушку леса в Карклины. Половина эскадрона, шедшая в Роголишки, была обстреляна немцами. Эскадрон был вынужден отойти на Гуданцы.

20 февраля уланский полк дислоцировался в Макаришках. Гумилев участвовал в высылаемых конных разъездах.

21 февраля в районе озера Шавле эскадрон улан столкнулся с немцами. Сторожевое охранение было обнаружено у деревни Барцуны. Гумилев писал в дневнике:

«… Последний разъезд был особенно богат приключениями… Мы решили, что мы окружены, и обнажили шашки… Наконец прискакал и левый дозорный. Он приложил руку к козырьку и молодцевато отрапортовал офицеру: „Ваше сиятельство, германец наступает слева… и я ранен..." Раненый после перевязки вернулся в строй, надеясь получить Георгия...»

Раненый улан Сергей Александров действительно был награжден Георгиевским крестом за дело 21 февраля 1915 года.

22 февраля началось наступление русской армии на позиции немцев. Дивизия, в которую входил уланский полк, начала преследовать отступающие немецкие части. Уланы были впереди. На рассвете 73-я пехотная дивизия взяла Серее (Сейрияй), у Гумилева в «Записках» — местечко С. Николай Степанович писал:

«… было еще совсем темно — в окно халупы, где я спал, постучали: седлать по тревоге… Мой арихмед — в кавалерии вестовых называют арихмедами, очевидно испорченное риткнехт,- уже седлал наших коней. Я вышел на двор и прислушался… Озабоченный вахмистр, пробегая, крикнул мне, что немцев только что выбили из местечка С. и они поспешно отступают по шоссе; мы их будем преследовать. От радости я проделал несколько пируэтов, что меня, кстати, и согрело… преследование вышло не совсем таким, как я думал… Только позже мы узнали, что наш начальник дивизии придумал хитроумный план — вместо обычного преследования и захвата нескольких отсталых повозок врезываться клином в линию отходящего неприятеля и тем вынуждать его к более поспешному отступлению. Пленные потом говорили, что мы сделали немцам много вреда и заставили их откатиться верст на тридцать дальше, чем даже предполагалось»

На ночлег уланы должны были стать в фольварк Голны-Вольмеры, (сейчас находится в Польше) в версте от деревни Коцюны (Качюняй, Литва).

Чем Н. Гумилев занимался 23 февраля, известно из донесения командира его взвода М.М. Чичагова: «Деревня Новосады занята противником, за темнотой силы определить невозможно. Ф. Девятишки свободен, неприятельская артиллерия до нас сегодня вечером стояла там. После нескольких наших очередей сейчас же ушли. Сам лес свободен. Караул противника стоит в 3-й халупе от леса. Разъезд у.-оф. Яковлева, посланный на д. Охотники, еще не вернулся. По его присоединении иду обратно. 23 февраля, 9 ч. 30 и. вечера».

В тот же день АА писала Д.М. Цензору: «Посылаю Вам стихотворение Николая Степановича, потому что своего у меня сейчас ничего нет...»

24 февраля Гумилев участвовал в наступлении уланского полка. Уланы дошли Краснополя. Немцы открыли ураганный огонь по Краснополю и Конец, и части улан и драгун отошли. В ночь с 24 на 25 февраля немцы начали наступление вдоль шоссе на Лодзее, оттеснив 3-й армейский корпус к Серее, и затем — на Сейны. 25 февраля 2-й корпус был вынужден отступить. К нему подошел на помощь резерв 26-й пехотной дивизии. Гумилев, встретив командира этой дивизии генерал-майора Тихоновича, писал:

«Уланы развздыхались: „Седой какой, в дедушки нам годится. Нам, молодым, война так, заместо игры, а вот старым плохо". Сборный пункт был назначен в местечке С. По нему так и сыпались снаряды, но германцы, как всегда, избрали мишенью костел, и стоило только собраться на другом конце, чтобы опасность была сведена к минимуму. Со всех сторон съезжались разъезды, подходили с позиций эскадроны...» Сборный пкнкт— Сейны. Днем уланский полк стоял в деревне Поссейны в резервной колонне. В этот день началось сильное похолодание. Гумилев записывает: «Спустилась ночь, тихая, синяя, морозная. Зыбко мерцали снега. Звезды словно просвечивали сквозь стекло. Нам пргшел приказ остановиться и ждать дальнейших распоряжений. И пять часов мы стояли на пороге».

Хроника событий ночи с 25 на 26 февраля: в 12 ч. 30 минут полк встал на бивак в деревне Дегунце. В 2 ч. 30 минут ночи поднят по тревоге и пошел на деревню Копциово (местечко К. в описании Ы. Гумилева на узле шоссейных дорог), куда, по данным разведки, двигалась колонна немцев. Поэт писая об этой ночи:

«Да, эта ночь была одной из самых трудных в моей жизни. Я ел хлеб со снегом, сухой и он не пошел бы в горло; десятки раз бегал вдоль своегo эскадрона, но это больше утомляло, чем согревало; пробовал греться около лошади, но ее шерсть была покрыта ледяными сосульками, а дыханье застывало, не зыходя из ноздрей. Наконец, я перестал бороться с холодом, остановился, засунул руки в карманы, поднял воротник и с тупой напряженностью начал смотреть на чернеющею изгородь и дохлую лошадь, ясно сознавая, что замерзаю. Уже сквозь сон я услышал долгожданную команду: „К коням… садись". Мы проехали версты две и вошли в маленькую деревушку. Здесь можно было наконец согреться. Едва я очутился в халупе, как лег, не сняв ни винтовки, ни даже фуражки, и заснул мгновенно, словно сброшенный на дно самого глубокого, самого черного сна. Я проснулся со страшной болью в глазах и шумом в голове, оттого что мои товарищи, пристегивая шашки, толкали меня ногами: „Тревога! Сейчас выезжаем." Как лунатик, ничего не соображая, я поднялся и вышел на улицу. Там трещали пулеметы, люди садились на коней. Мы опять выехали на дорогу и пошли рысью. Мой сон продолжался ровно полчаса. Мы ехали всю ночь на рысях, потому что нам надо было сделать до рассвета пятьдесят верст, чтобы оборонять местечко К. на узле шоссейных дорог. Что это была за ночь! Люди засыпали на седлах, и никем не управляемые лошади выбегали вперед, так что сплошь и рядом приходилось просыпаться в чужом эскадроне… Низко нависшие ветви хлестали по глазам и сбрасывали с головы фуражку. Порой возникали галлюцинации. Так, во время одной из остановок я, глядя на крутой, запорошенный снегом откос, целые десять минут был уверен, что мы въехали в какой-то большой город, что передо мной трехэтажный дом с окнами, с балконами, с магазинами внизу. Несколько часов подряд мы скакали лесом. В тишине, разбиваемой только стуком копыт да храпом коней, явственно слышался отдаленный волчий вой. Иногда, чуя волка, лошади начинали дрожать всем телом и становились на дыбы. Эта ночь, этот лес, эта нескончаемая белая дорога казались мне сном, от которого невозможно проснуться. И все же чувство странного торжества переполняло мое сознание. Вот мы, такие голодные, измученные, замерзающие, только что выйдя из боя, едем навстречу новому бою, потому что нас принуждает к этому дух, который так же реален, как наше тело… И в такт лошадиной рыси в моем уме плясали ритмические строки:

Расцветает дух, как роза мая,
Как огонь, он разрывает тьму,
Тело, ничего не понимая,
Слепо повинуется ему"...

Часов в десять утра мы приехали в местечко К».


Ночью 26 февраля было очень холодно: ночью минус 20, днем минус 15 градусов. В этот день Гумилеву суждено было отстать от своих, когда он задремал в какой-то халупе и проснулся от артиллерийских разрывов:

«Халупа была полна дымом, который выходил в большую дыру в потолке прямо над моей головой. В дыру было видно бледное небо… и вдруг страшная мысль пронизала мой мозг и в одно мгновенье сбросила меня с печи. Халупа была пуста, уланы ушли. Тут я действительно испугался… Я схватил винтовку, убедился, что она заряжена, и выбежал из дверей. Местечко пылало, снаряды рвались там и сям… увидел рыжих лошадей, уланский разъезд… Через час я уже был в своем эскадроне, сидел на своей лошади… Оказалось, что неожиданно пришло приказание очистить местечко и отходить верст за двадцать на бивак...»

Днем кавалерийская дивизия оставила полностью Копциово и отошла к востоку в Юшканце и к югу на Кадыш (ныне в Гродненской области (Белоруссия). Маршрут улан пролегал в Менцишки, Моцевичи, Царево, Кадыш.

27 февраля уланы вместе с кавалерийской дивизией находились на правом фланге 2-го корпуса и держали связь между ним и 3-м армейским корпусом, стоявшим у Серее. На следующий день уланский полк был переброшен в Лейпуны (Лейпалингис) для обороны. Помощник командира полка полковник М.Е. Маслов докладывал:

«Лейпуны заняты полком в 10 ч. 30 м. Выслал разведывательные эскадроны: 1 — на Лейпуны — Серее — Ржанцы — Доминишки, 2-й на Шадзюны — Бобры [Шаджунай, Бабрай]».

Н. Гумилев был во втором разъезде вместе с поручиком М.М. Чичаговым, который писал в донесении:

«Унтер-офицер, посланный на Ворнянце, донес: Ворнянце — свободно, Шум-сков — свободно, Снежно —- занято кавалерией. Кавалерия между Снежно и лесом. Южнее Шумскова — проволочное заграждение».

Унтер-офицер Гумилев писал в своих «Записках»:

«… В одиноком фольварке старик все звал нас есть яичницу… и на вопрос с немцах отвечал, что за озером с версту расстояния стоит очень много, очевидно, несколько эскадронов, кавалерии. Дальше мы увидели проволочное заграждение, одним концом уперавшееся в озеро… Я оставил человека у проезда через проволочное заграждение… с одним только проездом, который так легко загородить рогатками… мы въехали в лес… Вот это была скачка. Деревья и кусты проносились перед нами, комья снега так и летели из-под юпыт… Вот и проволочное заграждение… Наперерез нам скакало десятка два немцев. От проволоки они были на том же расстоянии, что и мы… „Пики к бою, шашки вон!" — скомандовал я, и мы продолжали нестись. Немцы орали и вертели пики над головой. Улан, бывший на той стороне, подцепил рогатку, чтобы загородить проезд, едва мы проскачем. И мы действительно проскакали. Я слышал тяжелый храп и стук копыт передовой немецкой лошади, видел всклокоченную бороду и грозно поднятую пику ее всадника. Опоздай я за пять секунд, мы бы сшиблись. Но я проскочил за проволоку, а он с размаху промчался мимо… К вечеру к нам подъехал ротмистр со всем эскадроном. Наш наблюдательный разъезд развертывался в сторожевое охранение, и мы, проработавшие весь день, остались на главной заставе».

Главная застава — Салтанишки. Прибывший ротмистр — князь И.А. Кропоткин, командир эскадрона, в котором служил Н.С. Гумилев.

1 марта, ночью и утром Н. Гумилев провел на главной заставе в Салтанишках. В этот лень 2-я Гвардейская кавалерийская дивизия совместно с 336-м Челябинским и частью 104-го Устюжского полков взяла в пять вечера местечко Копциово.

2 марта началось наступление русской армии. Уланам поручено было заниматься разведкой. Конные разъезды улан входили в соприкосновение с противником. Гумилев принял участие, как он писал, в очень тяжелом разъезде под командой корнета князя СА. Кропоткина:

«Дорог не было, всюду лежала сплошная белая пелена. Лошади шли чуть эе по брюхо в снегу, проваливались в ямы, натыкались на изгороди. И вдобавок нас каждую кинуту могли обстрелять немцы… Если бы нас не обстреляли, мы бы без опаски поехали в Сюльварк. К счастью, нас обстреляли… Метель улеглась, и наступил жестокий мороз. Я не догадался слезть и идти пешком, задремал и стал мерзнуть, а потом и замерзать. Было такое ощущение, что я голый сижу в ледяной воде… С этой ночи начались мои злоключения. Мы наступали, выбивали немцев из деревень, ходили в разъезды, я тоже проделывал все это, но как во сне, то дрожа в ознобе, то сгорая в жару. Наконец, после одной ночи, в течение которой я, не выходя из халупы, совершил по крайней мере двадцать обходов и пятнадцать побегов из плена, я решился смерить температуру. Градусник показал 38,7. Я пошел к полковому доктору. Доктор велел каждые два часа мерить температуру и лечь, а полк выступал...».

Полковой врач улан — Ильин.

3 марта «Бродячая собака» была закрыта по распоряжению градоначальника якобы за незаконную распродажу вина. Однако многие связывали закрытие со скандально известным выступлением Владимира Маяковского 11 февраля 1915 года, когда он прочел стихотворение «Вам».

5 марта Н. Гумилев был официально отчислен из университета: «По постановлению Правления Императорского Петроградского университета от 5 марта 1915 года г. Гумилев Николай Степанович уволен из числа студентов Университета как не внесший плату за осень 1914 года». В этот день 2-я Гвардейская кавалерийская дивизия заняла Вейсее.

7 марта приказом по войскам 3-й армии от 7 марта 1915 г. № 237 Д.С. Гумилев награжден орденом Святой Анны 4-й степени с надписью «За храбрость». В этот день уланский полк его брата Николая  дрался с немцами у Голны-Вольмеры, об этом и писал Н.С. Гумилев в «Записках».

11 марта все войска 10-й армии перешли в наступление, а 2-я Гвардейская кавалерийская дивизия вела бои, нападая на тыл немцев в Кальварии. Все это время Н. Гумилея был в строю, так как его нет в приказах полка среди отправленных на излечение. Но 11-го Н.С. Гумилева одолела сильная лихорадка. Очнувшись у гусар. Н. Гумилев обнаружил, что у него температура 39,1, и в полубреду решил отыскать свои полк. Поэт писал об этом в «Записках»:

«Тихонько встал, вышел, никого не будя, нашел свою лошадь и поскакал по дороге, сам не зная куда. Это была фантастическая ночь. Я пел. кричал, нелепо болтался в седле, для развлечения брал канавы и барьеры. Раз наскочил на наше сторожевое охранение и горячо убеждал солдат поста напасть на немцев. Встретил двух отбившихся от своей части конноартиллеристов. Они не сообразили, чт я — в жару, заразились моим весельем и с полчаса скакали рядом со мной, оглашая воздух криками… Наутро я совершенно неожиданно вернулся к гусарам. Они приняли во мне большое участие и очень выговаривали мне мою ночную эскападу. Весь следующий день я употребил на скитанья по штабам: сперва — дивизии, потом бригады и, наконец,— полка. И еще через день уже лежал на подводе, которая везла меня к ближайшей станции железной дороги. Я ехал на излечение в Петроград.»

У Гумилева обнаружилось сильнейшее воспаление почек. Он был отправлен поездом в Петроград со станции Ковно (Каунас, Литва).

15 марта АА была в гостях у Н.В. Недоброво и познакомилась с художником, офицером Борисом Анрепом. Несколько дней провела в его общества На третий день провожала его на вокзале. В день знакомства АА в Царском Селе написала стихотворение «Сон», обращенное к Б. Анрепу.

20 марта Гумилева привезли в Петроград. Николай Степанович был помещен в лазарет деятелей искусств на Введенской улице, 1, где провел месяц на постельной режиме. За это время написал стихотворения

  1. «Больной» («В моем бреду одна меня томит...»),
  2. «Восьмистишие» («Ни шороха полночных далей...»),
  3. «Счастье» («Больные верят в розы майские...»),
  4. «Средневековье» («Прошел патруль, стуча мечами...»),
  5. «Сестре милосердия»,
  6. «Ответ сестры милосердия»,
  7. «Дождь» («Сквозь дождем забрызганные стекла...»).

Здесь он познакомился с Михаилом Александровичем Струве, племянником Петра Бернгардовича Струве, редактора-издателя журнала «Русская мысль».

21 марта А.К. Лозина-Лозинский написал Н. Гумилеву в Петрограде письмо:

«Многоуважаемый Ник. Степ. Если звуки военной трубы не заглушили в Вас мелодию лиры и Вы по-прежнему с интересом относитесь к молодым порослям литературы, то могу Вам прислать… несколько стихотворений молодого поэта Злобина, пишущего весьма грамотно. Моментами он напоминает как-то вас, хотя en petit, конечно. Он был бы рад быть знакомым с Вами, причем не надо предполагать в данном случае расчетов на какую бы то ни было протекцию. Мы познакомились недавно в редакции довольно мизерного нового журнала „Богема", в который отдали свои поэзы по предложению нашего общего знакомого — Ларисы Рейснер. Мне кажется, что к творчеству Злобина Вы не отнесетесь совершенно безучастно. Жму руку. Кстати, поздравляю с Георг, крестом».

Речь идет о Владимире Ананьевиче Злобине, который по иронии судьбы со следующего года стал секретарем З.Н. Гиппиус и находился с ней вплоть до ее смерти в 1945 году в Париже. Журнал «Богема» выпускала Аариса Рейснер вместе со своим отцом, и он просуществовал до 1916 года, когда был переименован в журнал «Рудин».

Весна. А. Ахматова посвятила Н.В.Н. (Недоброво) стихотворение «Целый год ты со мной неразлучен...».

Второй день Пасхи, Н. Гумилев был дома в Царском Селе, где его навестил С. Ауслендер. 24 марта А.А. Кондратьев в письме Б.А. Садовскому писал: «Ауслендеру хочется потеснее сойтись с четой Гумилевых».

28 марта АА присутствовала на благотворительном вечере «Поэты — воинам» вместе с А.А. Блоком, Ф.К. Сологубом, С. Есениным, И. Северяниным, М. Кузминым и С. Городецким в Зале армии и флота в Петрограде на Литейном. А. Гумилева (Ахматова) была в белом платье со стюартовским воротником и читала стихотворение «Вестей от него не получишь больше...». (Остается только гадать: от кого больше не получишь вестей — от Анрепа или от Гумилева?)

В марте вышел в свет № 3 журнала «Аполлон» с поэмой «У самого моря» Ахматовой, обращенной к Н.С. Гумилеву. Поэма была написана в 1914 году.

В день своего рождения 3 апреля  Н.С. Гумилев сделал на память снимок, ставший теперь хрестоматийно известным.

На снимке он в унтер-офицерской форме с Георгиевским крестом, с женой и сыном Львом. 5 апреля Н.Гумилев подписал свою семейную фотографию Анне Ивановне (матери): «Дорогой мамочке от Коли, Ани и Левы. Царское Село. 5 апреля 1915».

В этот день Николай Степанович написал стихотворение «Я не прожил, я протомился...», а на следующий день, 4 апреля АА после дня рождения мужа написала стихотворение «Из памяти твоей я выну этот день...». 12 апреля АА по дороге в лазарет к Николаю Степановичу написала на Троицком мосту стихотворение «Думали: нищие мы, нету у нас ничего...». Посчитала это отрывком, прочитала Гумилеву в тот же день. Он посоветовал так и печатать.

В апреле Гумилев лечился в госпитале, изредка попадая домой в Царское Село. В лазарете за ним ухаживала сестра милосердия А. Бенуа — дочери архитектора Л.Н. Бенуа. Две недели он лежал терпеливо, а потом ему показалось, что он поправился, стал выходить на улицу. Но его снова и надолго уложили. Известно, что именно в это время Гумилев написал два стихотворения — «Сестре милосердия» и «Ответ сестры милосердия» (позже опубликованы в альманахе «Петрогградские вечера», № 4), которые поэт обратил к  А. Бенуа. Ей же посвящено стихотворение «Средневековье».

В лазарете он познакомился с М. А. Струве,  подружился с ним, постоянно играл с ним в шахматы.

15 апреля Н.С. Гумилев написал две канцоны: «Словно ветер страны счастливой...», «Об Адонисе с лунной красотой...».

17 апреля художница О.Л. Делла-Вос-Кардовская записала после встречи с АА, которая ей позировала:

«Про себя сказала, что печатается новое издание „Чёток", что у ее Левушки нянька ушла неожиданно и что она переезжает в Петроград, чтобы чаще навещать Николая Степановича. А бедный Левушка остается с бабушкой и без няньки...»

1914. Анна Ахматова. Картина О.Л.Делла-Вос-Кардовской

Анна Андреевна поселилась на Пушкарской улице в сырой квартире и заболела там бронхитом. Весной АА в Петрограде написала стихотворение «Будем вместе, милый, вместе...», обращенное к Николаю Гумилеву. В стихотворении идет речь о церкви села Никольская Слобода Остерецкого уезда Черниговской губернии (церковь названа в честь Святого Николая Марликийского, покровителя Н.С. Гумилева), в которой она венчалась с Гумилевым.

18 апреля в зале Тенишевского училища состоялся вечер в пользу 11-го лазарета. Н. Гумилев, несмотря на то, что находился в Петрограде, на вечер не пошел, зато там вместе с А.А. Блоком, М.А. Кузминым, О.Э. Мандельштамом была его жена АА. 27 апреля она подарила Александру Блоку оттиск из журнала «Аполлон», № 3, с ее поэмой «У самого моря» с надписью: «Александру Блоку — Анна Ахматова».

28 апреля приказом № 286 по полку дополнительно объявлен список награжденных за отличия в делах против неприятеля Георгиевскими крестами и медалями с указанием времени совершения подвига. Под номером 59 значится унтер-офицер охотник Николай Гумилев, награжденный за бой и разведку 20 ноября 1914 г.

3 мая. Н. Гумилев опубликовал в газете «Биржевые ведомости» (утренний выпуск) за № 14821 вторую часть «Записок кавалериста»: «Самое тяжелое для кавалериста на войне это — ожидание». На следующий день его брат, Д.С. Гумилев Высочайшим приказом произведен в поручики со старшинством с 11 марта.

19 мая в утреннем выпуске «Биржевых ведомостей» № 14858 появилась третья часть «Записок кавалериста» Н. Гумилева: «Южная Польша — одно из красивейших мест России...»

В майском номере «Аполлона» Иванов Г.В. опубликовал обзор "Военные стихи", где она написал:

«Н. Гумилев первый написал стихотворение, прославляющее войну. Эти чудесные стихи жалко даже видеть напечатанными. Их бы распевать под „рокот трубы побед"».


Во второй половине мая Н. Гумилев выписался из госпиталя. При прохождении медицинской комиссии поэт признан по состоянию здоровья непригодным для дальнейшего прохождения военной службы. Но ему удалось убедить врачей, что он способен продолжать служить. Н.С. Гумилев отправился на фронт в свой уланский полк. Полк за время его болезни вел арьергардные бои по прикрытию отхода 3-го армейского корпуса. С 13 по 20 марта вел бои в районе Пржистованцы и Клейвы, с 8 апреля по 11 мая находился в районе Моргово — Яворово — Даукше. С 26 апреля 1915 уланы участвовали в Козло-во-Рудской операции.

Н. Гумилев попал на фронт предположительно в конце мая — начале июня, хотя активных боевых действий не велось, Гумилев почти ежедневно участвовал в разведывательных разъездах. 28 мая уланы проводили рекогносцировку высоты 48,0 у станции Мавруце, с 29 мая по 1 июня — рекогносцировку в районе станции Мавруце. Со 2 по 5 июня находились на позиции в районе северо-западнее крепости Ковно. 

В мае АА написала стихотворение «Буду тихо на погосте...», обращенное к сыну Льву Гумилеву.

3 июня в утреннем выпуске «Биржевых ведомостей» (№ 14881) появилась четвертая часть «Записок кавалериста» Н. Гумилева: «Немецкое наступление было приостановлено...».

6 июня в утреннем вьптуске № 14887 «Биржевых ведомостей» появилась пятая часть «Записок кавалериста» Гумилева: «Было решено выровнять фронт...».

После 7 июня Анна Андреевна уехала на лето в Слепнево.

С 6 по 21 июня уланский полк Н.С. Гумилева находился на Мариампольской позиции и вел бои за дефиле у Даукше, Новополе и в районе фол. Яворов.

18 июня его брат Д.С. Гумилев назначен в распоряжение командира 1-й бригады 74-й пехотной дивизии.

До 24 июня активных боевых действий не вёл, и публиковавшиеся в «Биржевых ведомостях» «Записки» Н. Гумилева были его старыми впечатлениями. 24 июнья кавалерийская дивизия, куда входил уланский полк в Олите, погрузилась на эшелоны и отправилась 25 июня из Олите по маршруту: Ораны — Гродно -— Мосты — Барановичи — Брест. 27 июня уланы прибыли во Владимир-Волынский. Дивизия вошла вместе с 3-й и 16-й кавалерийскими дивизиями в состав 4-го корпуса генерала Гилленшмидта. Корпусу предписано было действовать на Северо-западном фронте в составе 13-й армии генерала Горбатовского.

28 июня АА написала Ф.Сологубу:

«Я живу с моим сыном в деревне, Николай Степанович уехал на фронт, и мы о нем уже две недели ничего не знаем».

К 29 июня уланский полк дислоцировался в деревне Селец и следующие два дня встал в Менчицах и начал вести разведку на линии Мышев — Старогрудь. Весь июль — в непрерывных боях.

2 июля Н. Гумилев вместе со своим полком перешел в Ромуш на правый берег Западного Буга, на следующий день русские войска участвовали в неудачном наступлении на правом вражеском берегу. 4 июля всем частям поступил приказ к 10 часам вечера занять позиции в районе Литовиж — Заболотце — Джарки. Уланский полк расквартировался в деревне Заболотце. 5 июля генерал Гилленшмидт зачитал приказ № 4015 о смене частей 3-й кавалерийской дивизии и занятии участка на реке Западный Буг от деревни Литовиж до деревни Джарки. Полку улан выделена была зона ответственности от «левого участка от столба № 15 до восточной окраины д. Джарки».

В это время у Н. Гумилева возник замысел издать книгу стихов и назвать ее «Колчан». 

6 июля произошел бой у деревни Джарки на реке Западный Буг, который Н. Гумилев считал самым знаменательным в своей жизни и в котором Н. Гумилев спас при отступлении пулемет. Поэт записал в своем дневнике:

«Теперь я хочу рассказать о самом знаменательном дне моей жизни, о бое шестого июля 1915 г. Накануне зарядил затяжной дождь… усилился он и тогда, когда поздно вечером нас повели сменять сидевшую в окопай армейскую кавалерию… На поляне… мы спешились… Собственно говоря, окопа не было. Я взглянул в бойницу. Было серо, и дождь лил по-прежнему. Шагах в двух-трех передо мной копошился австриец, словно крот, на глазах уходящий в землю. Я выстрелил. Он присел на уже выкопанную ямку и взмахнул лопатой, чтобы показать, что я промахнулся… Но после третьего выстрела уже ни он, ни его лопата больше не показались. Другие австрийцы тем временем уже успели закопаться и ожесточенно обстреливали нас. Я переполз в ячейку, где сидел наш корнет… „Ура! — крикнул я.— Это наша артиллерия кроет по их окопам. В тот же миг к нам просунулось нахмуренное лицо ротмистра. „Ничего подобного,— сказав он,— это их недолеты, они палят по нам. Сейчас бросятся в атаку. Нас обошли с левого фланга. Отходить к коням. Корнет и я, как от толчка пружины, вылетели из окопа… Когда все вышли, я выглянул в бойницу и до нелепости близко увидел перед собой озабоченную физиономию усатого австрийца, а за ним еще других. Я выстрелил не целясь и со всех ног бросился догонять моих товарищей… Я нагнал моих товарищей сейчас же за бугром. Они уже не могли бежать и под градом пуль и снарядов шли тихим шагом, словно прогуливаясь. Вскоре на бугре показались и австрийцы. Они шли сзади шагах в двухстах и то стреляли, то махали нам руками, приглашая сдаться… Мы отстреливались через плечо, не замедляя шага. Слева от меня из кустов послышался плачущий крик: „Уланы, братцы, помогите!" Я обернулся и увидел завязший пулемет… „Возьмите кто-нибудь пулемет",— приказал ротмистр. Конец его слов был заглушён громовым разрывом снаряда, упавшего среди нас. Все невольно прибавили шаг… я, обругав себя за трусость, быстро вернулся и схватился за лямку. Мне не пришлось в этом раскаяться, потому что в минуту большой опасности нужнее всего какое-нибудь занятие… Один снаряд грохнулся шагах в пяти от нас… Я заметил шагах в ста группу солдат, тащивших кого-то, но не мог бросить пулемета, чтобы поспешить им на помощь. Уже потом мне сказали, что это был раненый офицер нашего эскадрона… К счастью, теперь мы знаем, что он в плену и поправляется… Мы послали за коноводами и собрались уходить, но я был назначен быть для связи с пехотой… Вечером, после уборки лошадей, мы сошлись с вернувшимися пехотинцами. „Спасибо, братцы,— говорили мы,— без вас бы нам была крышка!" — „Не на чем,— отвечали они,— как вы до нас-то держались? Ишь ведь их сколько было! Счастье ваше, что не немцы, а австрийцы". Мы согласились, что это действительно было счастье».

Бой был действительно очень тяжелым, и главный удар австрийцев пришелся на участок обороны, который занимал эскадрон Н. Гумилева. После отхода к деревне Заболотце бой продолжался до подхода нашей пехоты. За этот бой Н. Гумилев был представлен к награде, которую получил уже в конце года. Командир полка генерал-майор Княжевич вспоминал об этом памятном дне 6 июля:

«… полк занимал участок оборонительных позиций на переправах через р. Зап. Буг от д. Джарки до надп. 15. Задача полка заключалась в обороне переправ и обеспечении позиции у д. Заболотце до подхода пехоты. Ротмистр князь Кропоткин с эскадроном занимал крайний левый фланг полкового участка у д. Джарки, наиболее ответственном по условиям местности, как кратчайшее направление от противника в охват левого фланга полка. Ночью противник повел наступление по всему фронту, причем особенно энергично на участок князя Кропоткина, с явным намерением сбить наш левый фланг и, зайдя в тыл полку, отрезать путь отступления у д. Заболотце. Оценив обстановку, ротмистр князь Кропоткин оказал противнику длительное упорное сопротивление… Серьезности операции противника свидетельствует результат контратаки пехоты, которой было взято под Заболотцами 14 офицеров и 840 нижних чинов одними пленными».

Н. Гумилев сидел в одном окопе с корнетом князем Кропоткиным. Князь вспоминал:

«… в 2 ч. 30 м. ночи противник, открыв убийственный огонь, начал переправу… С рассветом выяснилось, что численность наступающего противника доходит до одного батальона пехоты. К этому времени подоспел посланный нам на подкрепление один взвод улан при двух пулеметах. Противник неоднократно пытался приблизиться к нашим окопам, но каждый раз ружейным и пулеметным огнем был отброшен. В 7 часов утра выяснилось, что противник обходит наш левый фланг, но командир эскадрона, послав туда имевшееся в эскадроне ружье-пулемет, приказал все-таки держаться… Отойдя к 9 ч. утра на указанную позицию, мы сдерживали австрийцев до вечера, когда нас сменила пехота».

Полковник уланского полка князь Андроников, вспоминая об этом бое, говорил:

«Опрошенные пленные австрийские офицеры… показали, что почти все они проходили Джарки, куда вследствие важности направления и серьезности сопротивления была направлена большая часть пехоты, участвовавшей в ночном наступлении...»

В окопах улан сменили драгуны из 3-го драгунского Новороссийского полка. Раненый офицер, попавший в плен, о котором писал Н. Гумилев,— это поручик Сергей Владимирович Хлебников.

6 июля Гумилев в письме с фронта благодарил Ф. Сологуба за теплый отзыв о его стихах и писал о том, что всю ночь участвовал в ожесточенных перестрелках с австрийцами:

«До сих пор ни критики, ни публика не баловали меня выражением своей симпатии. И мне всегда было легче думать о себе как о путешественнике или воине, чем как о поэте, хотя, конечно, искусство для меня дороже и войны, и Африки. Ваши слова очень помогут мне в трудные минуты сомнения, которые, вопреки Вашему предположению, бывают у меня слишком часто».

В тот же днь он писал своей жене из Заболотца о фронтовых событиях и интересовался здоровьем сына Льва:

«Я тебе писал, что мы на новом фронте. Мы были в резерве, но дня четыре тому назад перед нами потеснили армейскую дивизию, и мы пошли поправлять дело. Вчера с этим покончили, кое-где выбили неприятеля и теперь опять отошли валяться на сене и есть вишни. С австрийцами много легче воевать, чем с немцами. Они отвратительно стреляют… Что же ты мне не прислала новых стихов? У меня, кроме Гомера, ни одной стихотворной книги, и твои новые стихи для меня была бы такая радость… Сам я ничего не пишу — лето, война и негде, хаты маленькие и полны мух. Целуй Львенка, я о нем часто вспоминаю и очень люблю. В конце сентября постараюсь опять приехать, может быть, буду издавать „Колчан"...»

С 7 по 11 июля уланский полк, где служил Н. Гумилев, стоял в резерве в деревне Биличи, а 11 июля начался отход русской армии. Уланский полк перешел на левый — вражеский — берег Буга, чтобы прикрыть отход русских частей. 12 июля командир полка улан генерал-майор Княжевич доносил из Цегельны на левом берегу Буга: «12 июля. Вверенный мне отряд находится при штабе 45 пехотной дивизии… нашей помощи пока никто не просит, и потому пока нахожусь в резерве».

14 июля Гумилев участвовал в боях вместе с уланским полком у деревни Копылов, уланы поддерживали связь между цепями пехоты.

На следующий день, 15 июля, его брат Д.С. Гумилев был награжден орденом Святой Анны 4-й степени с надписью «За храбрость».

15 июля уланский полк отошел в резерв в Лушков. В полк пришло распоряжение: «Ввиду предполагавшегося ночью наступления полки бригады были вызваны для уничтожения и сжигания запасов фуража и хлеба...».

Н. Гумилев записал в дневнике:

«Пехота ушла, немцев не было. Темнело. Мы шагом поехали на бивак и по дороге поджигали скирды хлеба, чтобы не оставался врагу. Жалко было подносить огонь к этим золотым грудам, жалко было топтать конями хлеб на корню, он никак не хотел загораться, но весело было скакать потом, когда по всему полю, докуда хватал взгляд, зашевелились, заполыхали красными рукавами высокие костры, словно ослепительные китайские драконы, послышалось иератическое бормотанье раздуваемого ветром огня».

В середине июля АА в Слепневе заболела туберкулезом, и семейном совете решено было отправить ее лечиться в Крым. 16 июля она писала из Слепнево А.Н. Чеботаревской:

«Лето у меня тяжелое… Николая Степановича перевели куда-то на юг, и он теперь пишет еще реже… С удовольствием посылаю Вам стихотворение „Молитва" для альманаха „Война"».

В тот же день АА написала из Слепнево мужу на фронт и послала Николаю Степановичу свои стихи: «Не хулил меня, не славил...», «Ведь где-то есть простая жизнь свет...».

Июль, 16. Н. Гумилев писал жене с фронта из Лушкова в Слепнево. На конве была надпись: за отсутствием распечатать Анне Ивановне (матери поэта):

«… Мы воюем, хотя теперь и не так ожесточенно. За 6-е и 7-е наша дивизия потеряла до 300 человек при 8 офицерах, и нас перевели верст за пятнадцать в сторону. Здесь тоже беспрывный бой, но много пехоты, и мы то в резерве у нее, то занимаем полевые караулы и т. Здесь каждый день берут по нескольку сот пленных, все германцев, а уж убивают без счета, здесь отличная артиллерия и много снарядов. Солдаты озверели и дерутся прекрасно… Погода у нас неприятная: дни жаркие, ночи холодные, по временам проливные дожди. Да и работы много — вот уже 16 дней ни одной ночи не спали полностью, все урывками… Я все читаю Илиаду… Нет, не прав был Анненский, говоря, что Гомер как поэт умер. Помнишь, Аничка, ты была у жены полковника Маслова, его только что сделали флигель-адъютантом...»

Получено 21 июля 1915.

17 июля уланский полк вышел из Лушкова и остановился в Скричичине, 18—19 — в Погулянках, 20-го уланский полк прибыл в Штун, 21 уланы вошли в Ровно, 22—27 уланы находились в Столенских Смолярах.

22 июля АА приехала в Петроград и сразу уехала в Царское Село.

24 июля брат поэта Д.С. Гумилев был прикомандирован к 6-му Финляндскому полку и назначен исполняющим должность начальника конвоя штаба 2-й Финляндской стрелковой дивизии.

25 июля Н.С. Гумилев писал жене из селения Столенские Смоляры, что получил письмо жены и мамы 16 июля. Сообщал, что уже несколько дней на фронте царит затишье, но он больше чем когда-либо верит в победу и хвалит присланные ею стихи. О летнем своем быте сообщил:

«У нас не жарко, изредка легкие дожди, в общем, приятно. Живем мы сейчас на сеновале и в саду, в хаты не хочется заходить, душно и грязно. Молока много, живности тоже, беженцы продают очень дешево. Я каждый день ем то курицу, то гуся, то поросенка, понятно, все вареное. Папирос, увы, нет и купить негде. Ближайший город верст за во¬семь — десять. Нам прислали махорки, но нет бумаги. Это грустно… Стихи твои, Аничка, очень хороши...»

28-30 июля уланский полк находился в Забужье. К вечеру 31 июля произошло первое после отхода столкновение с частями противника. В журналах военных донесений 2-й и 5-й батарей записано:

«31 июля. В 6 ч. утра батарея выступила на присоединение к бригаде, к которой и пошла, идя за головным Л-Гв. Уланским полком на д. Ольшанку».

Бригада, в которую входил уланский полк, оборонялa участок деревень Ольшанка и Кошары. Утром с передовыми разъездами улан в Кошары орибыл и Н. Гумилев. Напротив Кошар на другом берегу Буга находилась деревня Собибор, а ва ее окраине усадебный дом. В нем и побывал в этот день поэт, записав в дневнике:

«Мы с восхищением обозревали еще не затронутую войной местность… С лесистого пригорка нам отлично было видно деревню на том берегу реки. Перед ней уже кружили наши разъезды. Но вот оттуда послышалась частая стрельба, и всадники карьером понеслись назад через реку, так что вода поднялась белым клубом от напора лошадей. Тот край деревни был занят, нам следовало узнать, не свободен ли этот край. Мы нашли брод, обозначенный вехами, и переехали реку, только чуть замочив подошвы сапог. Рассыпались цепью и медленно поехали вперед, осматривая хаждую ложбину и сарай. Передо мной в тенистом парке возвышался великолепный помещичий дом с башнями, верандой, громадными венецианскими окнами… Хорошо было в этом доме! На блестящем паркете залы я сделал тур вальса со стулом — меня никто не мог видеть,— в маленькой гостиной посидел на мягком кресле и погладил шкуру белого медведя, в кабинете оторвал уголок кисеи, закрывавший картину… На мгновенье у меня мелькнула мысль взять эту и другие картины с собой. Без подрамников они заняли бы немного места. Но я не мог угадать планов высшего начальства; может быть, эту местность решено ни за что не отдавать врагу… Я вышел, сорвал в саду яблоко и, жуя его, поехал дальше. Нас не обстреляли, и мы вернулись назад. А через несколько часов я увидел большое розовое зарево и узнал, что это подожгли тот самый помещичий дом, потому что он заслонял обстрел из наших окопов. Вот когда я горько пожалел о своей щепетильности относительно картин».

В 2,5 часа дня на левом берегу Буга появились части противника. Через 4 часа уже, кроме пеших частей, были и конные части. Уланы держали оборону, а артиллеристы вели огонь по деревне, занятой противником, и сожгли помещичий дом, где побывал поэт.

Летом А. Ахматова написала: «Я не знаю, ты жив или умер...».

С началом августа уланы начали отходить.

В это же время АА была у профессора Ланга, тот сказал, что у нее в правой верхушке легкого идет туберкулезный процесс, и порекомендовал ей уехать срочно на лечение в Крым.

2 августа уланский полк проходил через Новосады, 3-го уланы полка Н. Гумилева были в Черске, 4-го уланский полк находился в Кобелке, 5-го в Отоках. С 6 по 10-е полк был на отдыхе в деревне Медно.

8 августа кавалерийская дивизия вышла из состава 2-го Кавказского корпуса и вошла в состав 29-го армейского корпуса. Уланский полк получил новое задание — прикрывать отход частей 29-го корпуса.

В начале августа Гумилев на несколько дней уезжал в Петроград и останавился во флигеле дома в Царском Селе, так как дом на лето был сдан квартирантам. Желанный отпуск. С ним была его жена. Вместе с Анной Андреевной Николай Степанович посетил вечер, устроенный Ф. Сологубом в пользу ссыльных большевиков.Много людей жаждет видеть Гумилева, вопрос у всех один: как там на войне? И Гумилев рассказывает — о крови, о бессмысленности убийства, о человеческом терпении, о беззащитности людей перед судьбой. Он вспоминает чью-то понравившуюся ему мысль о том, что главная опасность всех народолюбивых ораторских выступлений в том, что они создают у народов впечатление, будто ради спасения мира что-то делается. А что сделано на самом деле? Ровным счетом ничего...

После этого Гумилев возвратился свой полк, который продолжал отступление. По-видимому, это все было до 11 августа.

11 августа уланы прощались с Бугом. По приказанию генерал-майора Княжевича артиллеристы дали четыре очереди беглого огня. После этого генерал с хором трубачей полка уехал. Так началось отступление русской армии от Буга на Корбин и на Слуцк.

11 и 12 августа Гумилев вместе со своим полком наблюдал пожар Брест-Литовска. Уланы прикрывали отступление корпуса и вели разведку на участке 27-й пехотная дивизии, которая вошла в резерв командующего 3-й армии. 13 августа уланы были в Радваничах.

В этот день АА вернулась в Петроград по телеграмме, так как тяжело заболел ее отец, и отправилась к нему на Крестовский остров на набережную Средней Невки. Безотлучно находилась при отце, ухаживала за ним вместе с его новой женой Еленой Ивановной Страннолюбской.

14 августа уланы были в Борисово,  15 — 16-го — в Кустовичах, 17 уланы прибыли в Воротно, 18-го -в Углянах, 21—25-го уланы находились в Ново-Песках. Полк со второй батареей занимал позиции в районе Стригин — Здитово.

24 августа неприятель обстрелял в районе Стригина сторожевое охранение улан. В 11 вечера 25 августа 2-я батарея по тревоге с тремя эскадронами улан пошла по шоссе на северо-восток, сторожевое охранение улан осталось у реки Ясельды. Именно в этот день 1-я бригада была заменена частями 45-й дивизии. Н. Гумилев писал об этом в своем дневнике:

«На ночь мы опять пошли в окопы. Немцы узнали, что здесь только кавалерия, и решили во что бы то ни стало форсировать переправу до прихода нашей пехоты… Самые трогательные и счастливые часы это — часы перед битвой. Караульный пробежал по окопу, нарочно по ногам спящих, и, для верности толкая их прикладом, повторял: „Тревога, тревога..." Несколько минут трудно было что-нибудь понять. Стучали пулеметы, мы стреляли без перерыва по светлой полосе воды, и звук наших выстрелов сливался со страшно участившимся жужжаньем немецких пуль. Мало-помалу все стало стихать, послышалась команда: „Не стрелять",— и мы поняли, что отбили первую атаку. После первой минуты торжества мы призадумались, что будет дальше. Первая атака обыкновенно бывает пробная, по силе нашего огня немцы определили, сколько нас, и вторая атака, конечно, будет решительная, они могут выставить пять человек против одного. Отхода нет, нам приказано держаться, что-то останется от эскадрона? Поглощенный этими мыслями, я вдруг заметил маленькую фигурку в серой шинели, наклонившуюся над окопом и затем легко спрыгнувшую вниз. В одну минуту окоп уже кишел людьми, как городская площадь в базарный день.— „Пехота?" — спросил я.— „Пехота. Вас сменять",— ответило сразу два десятка голо¬сов.— „А сколько вас?" — „Дивизия".— Я не выдержал и начал хохотать по-настоящему, от души. Так вот что ожидает немцев, сейчас пойдущих в атаку, чтобы раздавить один-единственный несчастный эскадрон. Ведь их теперь переловят голыми руками. Я отдал бы год жизни, чтобы остаться и посмотреть на все, что произойдет… Мы уже садились на коней, когда услыхали частую немецкую пальбу, возвещавшую атаку. С нашей стороны было зловещее молчание, и мы только многозначительно переглянулись».

Гумилев пишет свои корреспонденции, добросовестно выполняя условия редакции и стараясь даже в такое «неточное время» быть четким и аккуратным, — его материалы выходят регулярно, у них много читателей. Гумилевские корреспонденции, простые и человечные, напоминают солдатские письма с фронта:

«Позади нас бой разгорелся. Трещали винтовки, гремели орудийные разрывы, видно было, что там горячее дело. Поэтому мы не удивились, когда влево от нас лопнула граната, взметнув облако снега и грязи, как бык, с размаха ткнувшийся рогами в землю. Мы только подумали, что поблизости лежит наша пехотная цепь. Снаряды рвались все ближе и ближе, все чаще и чаще, мы нисколько не беспокоились и только подъехавший, чтобы увести нас, офицер, сказал, что пехота отошла, и это обстреливают именно нас. У солдат сразу просветлели лица. Маленькому разъезду лестно, когда на него тратят тяжелые снаряды.
По дороге мы увидели наших пехотинцев, угрюмо выходящих из лесу и собирающихся кучками. «Что, земляки, отходите?» — спросил я их. «Приказывают, а нам что? Хоть бы и не отходить… чтобы позади потеряли», — недовольно заворчали они...
В донесениях о таких случаях говорится: под давлением превосходящих сил противника наши войска должны были отойти. Дальний тыл, прочтя, пугается, но я знаю, видел своими глазами, как просто и спокойно совершаются такие походы».

25 августа умер отец Анны Андреевны Ахматовой — Андрей Антонович Горенко.

26 августа утром полк улан встал на бивак в деревне Озерец, пройдя за ночь около 50 верст.

27 августа Высочайшим приказом Д.С. Гумилев за отличия в делах против неприятеля награжден орденом Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом.

27 августа АА была на похоронах отца на Волковом кладбище в Петрограде, извещение о смерти отца А. Гумилевой (Ахматовой) помещено в газете «Речь», а 26 августа был некролог в газете «Новое время».

В конце августа АА вернулась в Царское Село. Об этом времени она потом вспоминала: «После его смерти [то есть отца] заболела и слегла уже на всю зиму...— 1915—1916. По утрам вставала, совершала туалет, надевала шелковый пеньюар и ложилась опять».

В августе в «Вершинах», № 31—32, опубликовали канцоны Н. Гумилева «Словно ветер страны счастливой...», «Об Адонисе с лунной красотой...».

1 сентября дорога, идущая через Козики, Великую Гать, Святую Волю, Телеханы, Озаричи, Логишин, пересекавшая болота и леса, являлась единственной проходимой дорогой в той местности. Уланы были прикомандированы к 31-му армейскому корпусу и получили приказ пройти Козики и остановиться у дома лесника. Н. Гумилев писал в «Записках»:

«Корпус, к которому мы были прикомандированы, отходил. Наш полк отправили посмотреть, не хотят ли немцы перерезать дорогу, и если да, то помешать им в этом. Работа чисто кавалерийская… головной разъезд обнаружил в лесу накапливающихся немцев. Наш эскадрон спешился и залег в канаве по обе стороны дороги… Перед этим мы больше недели стояли в резерве, и неудивительно, что у нас играли косточки. Четыре унтер-офицера — я в том числе — выпросили у поручика разрешение зайти болотом, а потом опушкой леса во фланг германцам и, если удастся, немного их пугнуть. Получили предостережение не утонуть в болоте и отправились… добрались до перелеска, шагах в пятидесяти от опушки… мы положились на воинское счастье и, согнувшись, по одному быстро перебежали поляну… Лес был полон неясных шорохов… Мы крались, как мальчишки, играющие в героев Майн Рида или Густава Эмара… Не скрою, что мне было страшно тем страхом, который лишь с трудом побеждается волей. Хуже всего было то, что я никак не мог представить себе германцев в их естественном виде. Мне казалось, что они то как карлики выглядывают из-под кустов злыми крысиными глазками, то огромные, как колокольни, и страшные, как полинезийские боги, неслышно раздвигают верхи деревьев и следят за нами с недоброй усмешкой. А в последний миг крикнут: „А-а-а!" — как взрослые, пугающие детей. Я с надеждой взглядывал на свой штык, как на талисман против колдовства, и думал, что сперва всажу его в карлика ли, в великана, а потом пусть будет что будет… я увидел немцев. Их было двое… Оба держали у плеча винтовки с примкнутыми штыками. Только на охоте за крупными зверьми, леопардами, буйволами я испытал то же чувство, когда тревога за себя вдруг сменяется боязнью упустить великолепную добычу. Лежа, я подтянул свою винтовку, отвел предохранитель, прицелился в самую середину туловища того, кто был в каске, и нажал спуск. Выстрел оглушительно пронесся по лесу. Немец опрокинулся на спину, как от сильного толчка в грудь, не крикнув, не взмахнув руками, а его товарищ, как будто только того и дожидался, сразу согнулся и, как кошка, бросился в лес. Над моим ухом раздались еще  два выстрела, и он упал в кусты, так что видны были только его ноги. „А теперь айда? шепнул взводный с веселым и взволнованным лицом, и мы побежали. Лес вокруг ожил. Гремели выстрелы, скакали кони, слышалась команда на немецком языке… После короткого совещания было решено, что я пойду первым, и если буду ранен, то мои товарищи, которые бегали гораздо лучше меня, подхватят меня и унесут. Я наметил себе на пол стог сена и добрался до него без помехи. Дальше приходилось идти прямо на предполагаемого врага. Я пошел, согнувшись и ожидая каждую минуту получить пулю вроде той, которую сам только что послал неудачливому немцу. И прямо перед собой в перелеске увидел лисицу… Не часто в жизни мне приходилось испытывать такую чистую, прост сильную радость. Где есть лисица, там наверное нет людей. Путь к нашему отступлению свободен...»

После возвращения с вылазки к немцам Н. Гумилев участвовал в перестрелке из-за седла убитой немецкой лошади.

2 сентября полк ушел, взвод, в котором служил Н. Гумилев, остался для прикрытия отступления улан. Случай с седлом, как считал поэт, сыграл положительную роль:

«…, мальчишество оказалось очень для нас выгодным. На рассвете следующего дня, когда можно было ждать атаки и когда весь полк ушел… немцы не тронулись с места, может быть, ожидали нашего нападения, и мы перед самым их носом беспрепятственно подожгли деревню, домов восемьдесят по крайней мере. А потом весело отступали, поджигая деревни, стога сена и мосты, изредка перестреливаясь с наседавшими на нас врагами и гоня перед собою отбившийся гуртов скот. В благословенной кавалерийской службе даже отступление может быть веселым».

Со 2-го по 4-е сентября уланский полк отошел за Огинский канал и стоял в Логишине, ведя наблюдение за каналом.

4 сентября АА была на панихиде (заказанной 9-й день) по ее отцу.

С 5 по 9-е сентября уланы находились в Рудно. 8-го Н. Гумилев записал в своем дневнике, что у них была большая радость, так как вернулись два улана, захваченные полгода назад германцами в плен. Уланы сбежали из плена и вернулись в свой полк. О подвиге улан было объявлено в приказе № 5687 2-й Гвардейской кавалерийской дивизии:

«8 сентября возвратились в полк бежавшие из плена уланы Ея Величества взводные унтер-офицеры № 6 эскадрона Сигизмунд Кочмаровский и Спиридон Сибилев… взводный Кочмаровский был ранен пулями в бедро и в руку… По пути они резали все встречавшиеся провода и у дер. Даукше с криком „ура" бросились с тыла на германский полевой караул, обратив его в бегство, затем вышли на наш полевой караул 26 Сибирского стрелкового полка, дав весьма ценные сведения о противнике».

Гумилев, глядя на героя-улана, думал:

«Есть люди, рожденные только для войны, и в России таких людей не меньше, чем где бы то ни было. И если им нечего делать „в гражданстве северной державы", то они незаменимы в „ее воинственной судьбе"».

9 сентября 31-й армейский корпус перешел в наступление. Бригаде генерал-майора Шевича приказано было вести наступление на правом фланге. Именно в эту бригаду входил уланский полк. Шевич приказал уланскому полку со взводом артиллерии взять Вульку Ланскую. Остальным взводам для содействия этого обстрелять Хворосно.

10 сентября эскадрон Н. Гумилева неожиданно попал под артиллерийский огонь со стороны русской батареи. В приказе по полку за № 421 за этот день сообщалось, чте был убит состоявший при эскадроне Ее Величества обозный Демьян Черкасов, ранены два улана и убиты три лошади.

20 сентября уланы провожали командира полка генерал-майора Княжевича, сдавшего свои полномочия и вступившего в должность командира бригады (в состав той самой бригады, куда входил и полк улан). Полк Княжевич сдал полковнику Михаилу Евгеньевичу Маслову.

22 сентября Н.С. Гумилев написал «Мадригал полковой даме» («И как в раю магометанском...» ). В тот день Н.С. Гумилев приказом по полку № 483 был командирован в школу прапорщиков. В приказе было сказано:

«Командированного в школу прапорщиков унтер-офицера из охотников эскадрона Ея Величества Николая Гумилева исключить с приварочного и провиантского довольствия с 20-го сего сентября и с денежного с 1 октября с. г.».

В сентябре он приехал в Петроград, немного пожил в Царском Селе, на Малой, 63, ожидая перевода в 5-й Александрийский гусарский полк,  сюда же приехала из Слепнева АА.

Из дневника Лукницкого 5.04.1925

АА: «В Слепневе я очень заболела — туберкулез стал развиваться, и было решено меня отправить на юг, в Крым. Я приехала в Царское одна — летом 15 года, чтобы отправиться оттуда.
Потом приехал Николай Степанович в Царское. (Я приехала в Петербург в день взятия Варшавы и сразу —в Царское.)
Приехал Николай Степанович. Мы жили во флигеле. Дом был сдан кому-то на лето (так всегда было). Потом Николай Степанович уехал на фронт.… Приблизительно в октябре в Хювинькуу поехала, в санаторий, Там Коля меня два раза навещал… Привез меня, потому что я не согласилась там оставаться дольше (недели три там пробыла). Потом вернулась в Царское, где и оставалась до весны 16 года».

Рассчитывал скоро вернуться на фронт, но дело с производством затянулось, и в ожидании его Н.Г. пробыл в Царском Селе несколько месяцев. Организовывал собрания — хотел объединить литературную молодежь, надеялся, что эти собрания в какой-то степени заменят распавшийся перед войной «Цех». На собраниях бывали: Мандельштам, Шилейко, Лозинский, Струве, Тумповская, Берман...

В Петрограде в сентябре Н. Гумилев встречался  с В. Шилейко.

Несколько раз посетил он и заседания «Кружка Случевского». На одном из них познакомился и подружился с Марией Лёвберг, переводчицей, начинающей поэтессой. Прочитав сборник ее стихов «Лукавый странник», Гумилев предупредил поэтессу, что стихотворение «Ты, жаворонок в горной высоте...» не доделано. Роман Гумилева с молодой поэтессой, поэт посвятил ей стихотворения: «Змей», «Ты, жаворонок в горной высоте...».

В конце сентября Н. Гумилев встретился в Царском Селе у себя дома с руководителем издательства «Альциона» А.М. Кожебаткиным, который приехал договариваться с Ахматовой об издании ее новой книги стихов. Кожебаткин предложил заодно и Н. Гумилеву издать его книгу «Колчан». Гумилев дал согласие и предложил издать и других членов Цеха Поэтов.

О стихах той поры, вошедших в сборник «Колчан», пишет В. М. Жирмунский:

«… в военных стихах муза Гумилева нашла себя действительно до конца. Эти стрелы в «Колчане» самые острые, здесь прямая, простая и напряженная мужественность поэта создала себе самое достойное и подходящее выражение.… Он вырос в большого и взыскательного художника. Он и сейчас любит риторическое великолепие пышных слов, но он стал скупее и разборчивее в выборе слов и соединяет прежнее стремление к напряженности и яркости с графической четкостью словосочетаний».

Из дневника Лукницкого 26.04.1925

Н. С. никогда не имел дела с меценатами и никогда к ним не обращался. «Путь конквистадоров» он издал на свои деньги, «Сириус» — тоже на последние свои; «Романтические цветы» — на свои. «Жемчуга» взял «Скорпион» — даром. Н.С. ничего не получил за «Жемчуга». «Чужое небо» издавал сам. За «Эмали и камеи» он получил 300 рублей, проработав над ними год. «Колчан»—сам.

АА помнит, как было с «Колчаном».

Кожебаткин (приехал в Царское Село к ней просить у неё сборник. Это было зимой 15-16-го (вернее, осенью 15 года). В это время выходило третье или четвертое (кажется, третье) издание «Чёток». АА сказала ему, что всегда предпочитает издавать сама и, кроме того, у нее нет материала на сборник («Белая стая» еще не была готова). Во время разговора Н.С. спустился из своей находившейся во втором этаже комнаты к ней. Кожебаткин предложил взять у него «Колчан» (об издании которого Николай Степанович уже начал хлопотать). Н.С. согласился и предложил ему издать также «Горный ключ» Лозинского, «Облака» Г. Адамовича и книгу Г. Иванова (АА, кажется, назвала «Горницу». Не помню). Кожебаткин для видимости согласился.
А потом рассказывал всюду, что Гумилев подсовывает ему разных, неизвестных в Москве, авторов...
Из этого видно, что Н.С. хлопотал о том же Г. Иванове, который его бесчестит сейчас. Да, надо только вспомнить, что говорят в своих воспоминаниях и С.Ауслендер, и другие — все они рассказывают, как Н.С. всегда выдвигал молодых.
… Издатели (а издатели, как известно, не меценаты, известно, как они стараются выжать все соки) — Михайлов, издавший пять книг, Вольфсон, Блох, которому Николай Степанович продал книги за мешок картошки.

Уже осенью 18 года, то есть получив деньги от Михайлова за пять книг, Николай Степанович голодал, не имея ни гроша, — велики же, значит, были эти деньги!

9 октября утренний выпуск «Биржевых ведомостей» (№ 15137) опубликовал шестую часть «Записок кавалериста» Н. Гумилева: «Фронт был выровнен...».

С 15 по 30 октября Анна Андреевна находилась в санатории Хювинкея, неподалеку от Гельсингфорса. К ней два раза за это время приезжал Н.С. Гумилев. В санатории Анне Андреевне стало еще хуже, и она сказала мужу, когда он приехал в конце октября: «Увези меня умирать-то хоть». В Петрограде Анна Андреевна быстро пошла на поправку.

18 октября в утреннем выпуске «Биржевых ведомостей» (№ 15155) была опубликована седьмая часть «Записок кавалериста» Н. Гумилева: «Всегда приятно переезжать на новый фронт...».

21 октября М. Лозинский писал своему другу Н. Гумилеву:

«Дорогой друг Николай Степанович. Видно, ты овладел тайной философского камня, ибо твои опыты превращения серебра в золото протекают в высшей степени успешно, клянусь Египетским Сержантом!., я хочу просить у тебя позволения украсить посвящением тебе мои пятистопные ямбы, трактующие о каменьях, растущих, как лилии, о бездонной тьме, о племенах беспечных, о башнях Эдема и об эдемском луче. Их поток родился на той же вершине, что и твои„Пятистопные ямбы"… Жалко очень, что ты так недостижим, и я лишен твоих советов составлении книги...»

В октябре — ноябре Н.С. Гумилев доработал окончательный вариант стихотворе «Пятистопные ямбы», посвятив его М.Л. Лозинскому.

1 ноября в утреннем выпуске «Биржевых ведомостей» (№ 15183) появил восьмая часть «Записок кавалериста» Н. Гумилева: «Поздно ночью или рано утром, всяком случае, было еще совсем темно — в окно халупы, где я спал, постучали: седлать тревоге...».

4 ноября в утреннем выпуске «Биржевых ведомостей» (№ 15189) появ… девятая часть «Записок кавалериста»: «Бой длился недолго, гусары бойко делали перебе и уже вошли в фольварк...»

21 ноября Н. Гумилев встречался с Ф.Ф. Фидлером на вечере "Кружка Случевского", который проходил у В.П. Лебедева по адресу: Дмитровский пер., д. 9, кв. 5. Со своим бывшим учителем немецкого языка поэт ведет беседу о войне, о том, что немцы такие солдаты и люди, как и русские, и о их зверствах он не слышал.

22 ноября в утреннем выпуске «Биржевых ведомостей» (№ 15225) появил десятая часть «Записок кавалериста»: «Третий день наступления начался смутно...»

5 декабря приказом по 2-й Гвардейской кавалерийской дивизии за № 1486 отличия в делах против германцев Н.С. Гумилев был награжден вторым Георгиевским крестом — 3-й степени за № 108868.

6 декабя в утреннем выпуске «Биржевых ведомостей» (№ 15253) была опубликована одиннадцатая часть «Записок кавалериста»: «Как-то утром вахмистр сказал мне: „поручик Ч. едет в дальний разъезд, проситесь с ним..."» Поручик Ч.— М.М. Чичагов.

12 декабря Н. Гумилев присутствовал в Петрограде на заседании Общества ревнителей художественного слова, посвященном общей теории стихосложения, где был Вячеслав Иванов. Председательствовал на собрании Н.В. Недоброво. Разбирали стихи В.Пяста и О. Мандельштама.

13 декабря утренний выпуск «Биржевых ведомостей» (№ 15267) опубликовал двенадцатую часть «Записок кавалериста»: «Теперь я хочу рассказать о самом знаменательном дне моей жизни, о бое 6 июля 1915 года...» Бой 6 июля — это сильный дневной и ночной бой дивизии у деревни Джарки на реке Западный Буг.

14 декабря в утреннем выпуске «Биржевых ведомостей» (№ 15269) появилась тринадцатая часть «Записок кавалериста»: «Наконец мы достигли леса и увидели своих коней. Пули летали и здесь, один из коноводов даже был ранен...».

В середине декабря вышла книга стихов Н. Гумилева «Колчан» (тираж 1000 экземпляров, причем на обложке стоял год выхода не 1915, а 1916). «Колчан» был отпечатан в издательстве «Альциона» с указанием места выхода: Москва и Петроград. Несмотря на военное время, книга получила большой резонанс. В состав книги Н. Гумилев включил следующие стихотворения:

  1. «Памяти Анненского»,
  2. «Война»,
  3. «Венеция»,
  4. «Старыеусадьбы»,
  5. «Фра Беато Анджелико»,
  6. «Разговор»,
  7. «Рим»,
  8. «Пятистопные ямбы»,
  9. «Пиза»,
  10. «Юдифь»,
  11. «Стансы»,
  12. «Возвращение»,
  13. «Леонард»,
  14. «Птица»,
  15. «Канцоны 1, 2»,
  16. «Солнце духа»,
  17. «Средневековье»,
  18. «Падуанский собор»,
  19. «Отъезжающему»,
  20. «Снова море»,
  21. «Африканская ночь»,
  22. «Наступление»,
  23. «Смерть»,
  24. «Видение»,
  25. «Я вежлив с жизнью современною...»,
  26. «Какая странная нега...»,
  27. «Я не прожил, я протомился...»,
  28. «Счастье»,
  29. «Восьмистишие»,
  30. «Дождь»,
  31. «Вечер»,
  32. «Генуя»,
  33. «Китайская девушка»,
  34. «Рай»,
  35. «Ислам»,
  36. «Болонья»,
  37. «Сказка»,
  38. «Неаполь»,
  39. «Старая дева»,
  40. «Почтовый чиновник»,
  41. «Больной»,
  42. «Ода д’Аннунцио»,
  43. «Два отрывка из поэмы».

Появилось множество критических заметок, среди авторов были Б. Эйхенбаум, С. Городецкий, Г. Чулков, Д. Выгодский, И. Оксенов, но особо необходимо отметить обстоятельную рецензию М. Тумповской, которая в № 6/7 журнала «Аполлон» за 1917 год писала, подчеркивая главное в поэзии Гумилева:

«Такая книга может сделаться одновременно предметом самой суровой критики и самого глубокого восхищения. Чтение стихов ея оставляет ощущение голода, раздраженного и тревожного: они возбуждают в читающем те предчувствия, те желания, каких не в силах насытить сами. Правда в том, что именно от этой поэзии хотелось бы ждать особенно завершенной формы… в этой книге поэзия Гумилева нашла наконец свой „тембр голоса", который теперь уже не будет прорываться в отдельных нотах, но зазвучит освобожденным и полным звуком на протяжении большого цикла его стихов… Есть два движения. Одно всеобщее, мировое,— слепое движение вещей. Другое — движение отдельной воли, сосредоточенной в себе одной. И вот тогда, когда это второе движение покорно отдает себя первому,— тогда настает мгновенье того неповторимого сочетания, какое только очень редко можно найти в поэзии: сочетания спокойствия и движения. Это лучшее, что, кажется, мы найдем в поэзии Гумилева...».

Даже во времена махрового советизма в 1931 году Ан. Тарасенков в своей статье «Поэзия и война 1914 года» вынужден был признать (журнал ЛОКАФ): «… Военная поэзия Гумилева — умная поэзия».

15 декабря Н. Гумилев подписал книгу стихотворений «Колчан» своему другу М. Лозинскому:

От «Романтических цветов»
И до «Колчана» я все тот же,
Как Рим от хижин до шатров,
До белых портиков и лоджий.
Но верь, изобличитель мой,
В измене вечному, что грянет
Заветный час и Рим иной,
Рим звонов и лучей настанет.

19 декабря в утреннем выпуске «Биржевых ведомостей» (№ 15279) напечатана четырнадцатая часть «Записок кавалериста»: «В те дни заканчивался наш летний отход...»

В этот же день Гумилев был на юбилейном (50-м) вечере кружка Случевского у В.П. Авенариуса. Сведений о посещении Гумилевым этого кружка больше нет.

20 декабря АА написала стихотворение: «Тот август, как желтое пламя...», обращенное к Н.С. Гумилеву.

22 декабря в утреннем выпуске «Биржевых ведомостей» (№ 15285) появилась пятнадцатая часть «Записок кавалериста»: «Ночь была тревожная, все время выстрельи порой треск пулемета...».

25 декабря приказом по уланскому полку № 527 было объявлено о награждена Н.С. Гумилева (в соответствии с приказом по 2-й Гвардейской кавалерийской дивизии от 5 декабря 1915 г. за № 1486 за отличия в делах против германцев) Георгиевским крестом 3-й степени за № 108868. Всего за бой 6 июля 1915 года в полку было выдано 86 Георгиевских крестов.

25 декабря Н. Гумилев с женой встретили у себя дома в Царском Селе Сергея Есенина и Николая Клюева (Описание дома и встречи). Так состоялось официальное знакомство С. Есенина с Анной Ахматовой. З.И. Ясинская (дочь руководителя кружка), которая пишет, что на заседании кружка Случевского был Гумилёв, и Есенин его впервые воочию увидел. Вероятно, именно тогда Николай Гумилёв по просьбе Ахматовой пригласил Есенина приехать в гости.  Ясинская далее вспоминает:

«Помню, как волновался Есенин накануне назначенного свидания с Анной Ахматовой: говорил о её стихах и о том, какой он её себе представляет, и как странно и страшно, именно страшно, увидеть женщину — поэта, которая в печати открыла сокровенное своей души».

27 декабря Гумилев подписал «Колчан» своему сослуживцу, поручику М.М… Чичагову:

«Многоуважаемому Михаилу Михайловичу Чичагову от искренне его любящего и благодарного ему младшего унтер-офицера его взвода Н. Гумилева в память веселых разъездов и боев. 27 декабря. 1915. г. Петроград».

1915. АА в Царском Селе написала стихотворение «Колыбельная», посвященное сыну Льву Гумилеву, где речь идет о Н.С. Гумилеве:

… Подарили белый крестик
Твоему отцу.
Было горе, будет горе,
Горю нет конца,
Да хранит святой Георгий
Твоего отца.
1916


В течение 1915 года Н.Гумилевым написано:

  1. В начале года на фронте — стихотворение «Священные плывут и тают ночи...».
  2. Весна — стихотворения: «Средневековье» (посвящ. А.Бенуа), «Счастье», «Восьмистишие», «Ода д’Аннунцио», «Дождь», «Больной»; второй отрывок «Записок кавалериста».
  3. 15 апреля -две канцоны: «Об Адонисе с лунной красотой...», и «Словно ветер страны счастливой...».
  4. 22 сентября  «Мадригал полковой даме» («И как в раю магометанском...» ).
  5. Октябрь — ноябрь — стихотворении: «Андрей Рублев», «Змей» и н новое окончание «пятистопных ямбов».
  6. Октябрь — ноябрь доработал окончательный вариант стихотворе «Пятистопные ямбы», посвятив его М.Л. Лозинскому.
  7. Декабрь — стихотворения: «Я не прожил, я протомился...» и «Стансы» («Над этим островом какие выси...»).
  8. Зима 1915-1916 гг — стихотворение «Смерть» («Есть так много жизней достойных...»),
  9. Между осенью 1915 и началом 1916 года — стихотворение «Деревья
  10. Конец 1915 — начало 1916. Н.С. Гумилев написал стихотворения «Змей» («Ах, иначе в былые года...»), «Андрей Рублев», «Деревья».
     

Напечатано:

Стихотворения:

  • Январь. «Вершины», № 8 два стихотворения Н. Гумилева из цикла «Любовь»: «Она не однажды всплывала...», «Я помню, я помню, носились тучи...».
  • 1 февраля. Утренний выпуск «Биржевых ведомостей», № 14646, стихотворение Н. Гумилева «Священные плывут и тают ночи...» и объявил поэта специальным военным корреспондентом газеты.
  • 27 марта. В «Голосе жизни», № 22. стихотворения Н. Гумилева «Рай» и «Есть так много жизней достойных...»).
  • 12 мая.  «Ода д’Аннунцио» (Биржевые ведомости, утренний выпуск);
  • Май. «Новый журнал для всех», № 5, стихотворение Н.С. Гумилева «Словно ветер страны счастливой...».
  • Июль. «Русская мысль», № 7, стихотворение Н.С. Гумилева «Дождь» («Сквозь дождем забрызганные стекла...»).
  • Август. «Вершины», № 31—32, канцоны Н. Гумилева «Словно ветер страны счастливой...», «Об Адонисе с лунной красотой...».
  • Октябрь. «Аполлон», № 10,19Ъ, (с. 47—53). Н.С. Гумилев опубликовал рецензии на книги: Лёвберг Мария. Лукавый странник. Пг., 1915; Берман Л. Неотступная свита. Пг., 1915; Долинов М. Радуга. Пг., 1915; Корона Александр. Лампа Аладдина. Пг., 1915; Чролли. Гуингм. Пг., 1915; Пучков Анат. Последняя четверть луны. Пг., 1915; Чурилин Тихон. Весна после смерти. М., 1915; Гр. Салтыков А. По старым следам. Пг., 1915; Кн. Гагарин Г. Стихотворения. Пг., 1915; Пруссак Влад. Цветы на свалке. Пг., 1915.
  • Ноябрь. «Новая жизнь», № 11, опубликовала стихотворение Н. Гумилева «Ста дева» («Жизнь печальна, жизнь пустынна...»).
  • 12 декабря. «Лукоморье», № 50, опубликовало стихотворение Н.С. Гумилева «Кон¬квистадор» («От дальних селений...»).
  • 15 декабря. Вышел с маркой издательства «Гиперборей» сборник стихов «Колчан», посвященный Т. Адамович.
  • «Больной» («В моем бреду одна меня томит...»), «Восьмистишие» («Ни шороха полночных далей...» «Вершины», № 25.
  • «Вечер» и «Над этим островом какие выси...» (под загл. «На острове») (альм. «Цевница». Кн, 1, Пг.);
  • «Война» (Аполлон, № 1);
  • «Восьмистишие» и «Больной» (Вершины, № 25);
  • «Дождь» (Русская мысль, № 7);
  • «Жалобы влюбленных» (Новый журнал для всех, № 5).
  • «Как могли мы прежде жить в покое...» (Невский альманах, вып. 1; Аполлон, № 4-5. Как цитата в обзоре Г. Иванова);
  • «Как этот ветер грузен, не крылат...»;
  • «Конквистадор» (Лукоморье, Мг 50);
  • «Любовь» — 1-е и 2-е стихотворения (Вершины, № 8);
  • «Наступление» (альм. «В тылу». Изд. М. В. Попова, Пг.);
  • «Новорожденному» (Новый журнал для всех, №2; альм. «В тылу», Изд. М. В. Попова, Пг);
  • «Об Адонисе с лунной красотой...» (Вершины, № 31-32);
  • «Сестре милосердия» и «Ответ сестры милосердия», (альм. «Петроградские вечера», № 4);
  • Солнце духа («Как могли мы прежде жить в покое...») //1 Невский альманах жертвам войны. Пг., 1915. Вып. I.; Альманах «Война в русской поэзии».
  • «Средневековье» («Прошел патруль, стуча мечами...»).(Вершины № 29-30)
  • «Старая дева» (альм, «Новая жизнь», ноябрь); 

«Записки кавалериста» (отдельными главами — в газ. «Биржевые ведомости». Утренний выпуск, 3 февраля, 3 мая, 19 мая, 3 июня, 6 июня, 4 ноября, 22 ноября, 5 декабря, 13 декабря, 14 декабря, 19 декабря, 22 декабря),

«Письма о русской поэзии»:

  • «Мария Лёвберг. Лукавый странник. Пг., 1915»;
  • «Л. Берман. Неотступная свита. Пг., 1915»;
  • «М. Долинов. Радуга. Пг., 1915»;
  • «Александр Корона. Лампа Аладдина, Пг., 1915»;
  • «Чролли. Гуингле. Пг., 1915»;
  • «Анат. Пучков. Последняя четверть луны. Пг., 1915»;
  • «Тихон Чурилин. Весна после смерти, М., 1915»;
  • «Гр. А, Салтыков. По старым следам. Пг., 1915»;
  • «Кн. Г. Гагарин. Стихотворения. Пг., 1915»;
  • «Влад. Пруссак, Цветы на свалке, 1915» (Аполлон, № 10),

В. Шилейко посвятил Н. Гумилеву свое стихотворение «Львиная старость» («Неоскудевшею рукой...»).

 

О Гумилеве:

В течение 1915 года года напечатаны следующие отзывы об Н. Г.:

  • В марте вышел в свет № 3 журнала «Аполлон» с поэмой «У самого моря» Ахматовой, обращенной к Н.С. Гумилеву. Поэма была написана в 1914 году.
  • С. Ауслендер. Литературные заметки. Книга злости.День. О выпаде Б. Садовского против Гумилева в «Озими» (газ. «День», 22 марта).
  • И. Оксенов. Взыскательный художник. (Новый журнал для всех,№ 10).
  • Г. Иванов. Военные стихи. Обзор (Аполлон, № 4-5); об Н. Гумилеве— с. 82—86; приводится целиком стихотворение «Как могли мы прежде жить в покое...».
  • И. Иванов. Стихи о России Александра Блока. Статьи (Аполлон, № 8—9); упоминания о Н. Гумилеве на с. 96—99 и цитата из стихотворения «Как могли мы прежде жить в покое..,»,
  • Тиняков А. Аполлон и Марсий // Голос. 1915. № 20 (20 февраля). Есть упоминание о Н. Гумилеве.
  • Май. «Аполлон», № 4—5, с. 82—86. Иванов Г.В. Военные стихи. Обзор (о Н. Гумилеве, с. 82—86, приводится целиком стихотворение «Как могли мы прежде жить в покое...»). Г. Иванов писал: «Н. Гумилев первый написал стихотворение, прославляющее войну. Эти чудесные стихи жалко даже видеть напечатанными. Их бы распевать под „рокот трубы побед"».
  • Октябрь. Оксенов И.А. Взыскательный художник (О творчестве современной грядущем) // Новый журнал для всех. № 10. С. 42. Общая оценка акмеизма. Оценка творчества Гумилева.
  • Бернер Н. Война и поэзия // Песни жатвы. Тетрадь 1. М., 1915. С. 25—27.
  • М.Д. (Долинова М.). «Эмали и камеи» Т. Готье. Пер. Н. Гумилева. Рец. -Д Петроградские вечера. Пг.: Изд-во М.И. Семенова, 1915. Кн. IV. С. 234. B этом же сборнике на с. 6--7напечатаны стихотворения Н. Гумилева «Сестре милосердия» и «Ответ сестры милосердия».
  • Моравская М. Знатная иностранка. (О русской поэзии) // Журнал журналов. 1915.1 № 12. С. 4—5.
  • О Гумилеве как критике-символисте: Накатов И. Деды и внуки // Журнал журналов. 1915. № 23. С. 19—20; Садовской Б.А. Озимь. Статьи о русской поэзии. Пг., 1915. С. 38.


1916 год

В невыразимый этот миг..


Зиму 1915/16 года Гумилев почти всю провел в Петрограде. Он много читает. В круге его чтения — книги, раньше не так занимавшие его, — религиозные, особенно работы замечательного ученого, священника Павла Флоренского. «У человека есть свойство все приводить к единству, — заметил однажды Гумилев, — по большей части он приходит этим путем к Богу». Часто бывает в церкви — всегда один. Дважды говел в царскосельском Екатерининском соборе.

8 января в утреннем выпуске «Биржевых ведомостей» (№ 15310), опубликована шестнадцатая часть «Записок кавалериста» Николая Гумилева: «Корпус, к которому мы были прикомандированы, отходил. Наш полк отправили посмотреть, не хотят ли немцы перерезать дорогу, и если да, то помешать им в этом. Работа чисто кавалерийская...».

19 января С.М. Городецкий писал Ф.К. Сологубу, что для сборника «Скорбь», посвященного Польше, прислали уже стихотворения Н.С. Гумилев, А.А. Блок и другие поэты. К сожалению, издание не было осуществлено.

11 января в утреннем выпуске «Биржевых ведомостей» напечатана семнадцатая часть «Записок кавалериста»: «На этот раз мы отступали недолго. Неожиданно пришел приказ остановиться, и мы растрепали оружейным огнем не один зарвавшийся немецкий разъезд...» Это было последнее фронтовое сообщение Н. Гумилева с фронта.

15 января Б.М. Эйхенбаум, побывавший на Рождество в гостях у Н. Гумилева и его жены в Царском Селе, писал низкопробное письмо Л.Я. Гуревич по поводу этого визита: «… Гумилев пуст, и сборник его — тоже».

Январь, 16. Н. Гумилев подарил Георгию Ивановичу Чулкову сборник стихотворений «Колчан» с надписью:

У нас пока единый храм,
Мы братья в православной вере,
Хоть я лишь подошел к дверям,
Вы ж, уходя, стучитесь в двери.

Январь, «Летопись», № 1, с. 416. Венгров Н. опубликовал рецензию на «Колчан» Н. Гумилева:

«Можно весьма откровенно рассказывать о своей дыре в душе — это блестяще сделал Гумилев своими блестящими стихами. Но говорить в таком же тоне о войне — это выше всякой меры! Ведь война — не „молочно-белый мрамор каррары". ведь там люди умирают».

В январе Гумилев был на заседании Общества ревнителей художественного слова со своей женой и читал свои стихи вместе с О. Мандельштамом, М. Лозинскган Б. Томашевский прочел доклад о стихосложении пушкинских «Песен западных славян».

Январь. Оксенов И.А. «Колчан» Н. Гумилева: Рец. // Новый журнал для всех. № 1. С. 57—59. Была дана высокая оценка поэзии Гумилева:

«Н. Гумилев, глава акмеистов, побывал на войне, написал прекрасные стихи, в которых совсем нет любования какой-нибудь изысканной красотой. Мы хотим привести его строки, которым присуждена вечность...» Такова была провидчески точная оценка современника Гумилева и критика И. Оксенова.

5 февраля Н. Гумилев подписал книгу «Колчан» В. Брюсову: «Поэту поэтоЦ Валерию Брюсову с глубоким уважением и почтительной любовью. Н. Гумилев. «… ты дал душе свободу, Ты узы тела разрушил..,"». 6 феврал подписал «Колчан» А. Блоку: «Моему любимейшему поэту Александру Блоку с искренней дружественностью».

Январь — февраль. Н. Гумилев написал стихотворение «Городок» («Над широкой рекой...»).

Февраль. Эйхенбаум Б.М. в рецензии на новые стихи Гумилева писал: «В творчестве Гумилева совершается, по-видимому, перелом — ему открылись новые пути».

Февраль. Н. Гумилев написал стихотворение «Всадник» («Всадник ехал по дороге...»).

12 февраля брату поэта Д.С. Гумилеву на основании Высочайшего приказа была пожалована высочайше учрежденная за труды по отличному выполнению всеобщей мобилизации 1914 г. светло-бронзовая медаль для ношения на груди на ленте ордена Белого Орла (свидетельство Петроградской губернии от 18 августа 1915 г. № 5881).

13 февраля в Царском Селе АА встречалась с Б. Анрепом. Позже он вспоминал об этой встрече:

«Я закрыл глаза. Откинул руку на сидение дивана. Внезапно что-то упало в мою руку: это было черное кольцо: „Возьмите,— прошептала А.А.— Вам"».

В этот же день она подписала свою книгу «Вечер» Анрепу: «Борису Анрепу — Одной надеждой меньше стало, // Одною песней больше будет. Анна Ахматова».

В этот день Н. Гумилев принял участие в первом вечере созданного в том месяце в Петрограде объединения литературы, музыки, живописи «Медный всадник». Николая Степановича избрали в члены совета объединения.

В феврале Гумилев был на генеральной репетиции спектакля «Сила любви и волшебства» театра марионеток, основанного Л. Сазоновым и Ю. Слонимской. Представление поэту понравилось, и на прощанье он пообещал написать для театра пьесу «Дитя Аллаха»: в мрачное, суровое Время — как несбывшаяся мечта о путешествии — загадочный, роскошный, пряный мир Востока… Сказка о любви, вернее — о невозможности той любви, о которой грезит человек. П. Кузнецов в 1917 году сделал эскизы декораций и кукол для постановки, но осуществить задуманное не удалось.

19 марта Н. Гумилев читал в Обществе ревнителей художественного слова в Петрограде в здании редакции «Аполлона» свою пьесу «Дитя Аллаха». В обсуждении пьесы приняли участие В. Чудовский, С. Гедройц, В. Шилейко, Н. Недоброво, В. Соловьев.

24 марта Гумилев посетил очередное заседание Общества ревнителей художественного слова. Вольдемар Шилейко читал на заседании свой перевод из вавилонского эпоса «Хождение Иштар». Сам Гумилев уже давно начал работу над переводом «Гильгамеша».

В марте Гумилев окончил школу прапорщиков в Петрограде. 28 марта Гумилев приказом Главнокомандующего армиями Западного фронта от 28 марта 1916 года за № 3332 произведен в прапорщики с переводом в 5-йАлександрийский гусарский ЕВГИ Александры Федоровны полк, где командиром полка был полковник А.Н. Коленкин. Больше он уже не посылал сообщений из полка.

29 марта И. Северянин в интервью газете «Одесские новости» сказал о своем разочаровании в Н. Гумилеве.

В марте Николай Гумилев участвовал в подготовке литературного «Альманаха муз». Дал в альманах пьесу «Игра», попросил у сына И.Ф. Анненского — Валентина — для публикации стихи Иннокентия Федоровича.

8 апреля Лейб-гвардии Уланский полк Императрицы Александры Федоровны выписал Н. Гумилеву аттестат за № 1860:

«По указу Его Императорского Величества дан сей от лейб-гвардии Уланского Его Величества полка прапорщику Гумилеву, произведенному в этот чин приказом Главнокомандующего армиями Западного фронта от 28 марта Шт. за № 3332 в том, что он при сем полку ни жалованьем, ни различными пособиями по военному времени, ни прогонными на проезд к новому месту служения вовсе не удовлетворялся (№ 1) и таковые ниоткуда не требовались ему. Что подписями с приложениями казенной печати удостоверяется».

19 апреля Гумилев прибыл и зачислен приказом № 104 в списки 4-го эскадрона 5-го Гусарского ЕВИГ Александры Федоровны полка, штаб которого располагался в Аузинии (Овсеевке), севернее Двинска, на правом берегу Западной Двины у ф. Рандоль. Когда новоиспеченный прапорщик прибыл в часть, в полку праздновали Пасху.

12 апреля Гумилев был дежурным по коноводам (приказ № 106).

С 12 по 26 апреля полк был в окопах по Двине от Лавренской до реки Иван. 13 апреля — сильный артиллерийский обстрел русских позиций у станции Нагаль и Овсеевки.

18 апреля открылся «Привал комедиантов», сменивший закрытую «Бродяги собаку». Гумилев был на фронте и не присутствовал на открытии.

22 апреля Д.С. Гумилев приказом по 10-й армии Юго-Западного фронта Щ 13 апреля 1916 г. № 607 перемещен в 7-й Финляндский стрелковый полк, а 23 он исключен из списков 294 пехотного Березйнского полка.

29 апреля Гумилев был дежурным по полку (не нум. приказ № 108).

30 апреля Н. Гумилев присутствовал на торжественном обеде, посвященном командиру его эскадрона А. Радецкому. Написал экспромт А. Радецкому и прочел его перед собравшимися офицерами.

Полковник С.А Топорков вспоминал потом о поэте и его службе в полку:

«Так как в описываемый период поэтическим экстазом были заражены не только некоторые офицеры, но и гусары, но мало кто придавал значение тому, что Гумилев-поэт; да кроме того, больше увлекались стихами военного содержания. Командир полка, полковник А.Н. Коленкин, человек глубоко образованный и просвещенный, всегда говорил нам, что поэзия Гумилева незаурядная, и каждый раз на товарищеских обедах и пирушках просил Гумилева декламировать свои стихи, всегда был от них в восторге и Гумилев всегда исполнял эти просьбы с удовольствием… Я помню, он читал нам стихи об Абиссинии, и это особенно нравилось Коленкину… Всегда молчаливый, он загорался, когда начинался разговор о литературе, и с большим вниманием относился ко всем любившим писать стихи. Много у него было экспромтов, стихотворений и песен, посвященных полку и войне… В № 144 газеты „Россия и Славянство" от 29 августа 1931 г. помещена репродукция рисунка Гумилева, на которой он изображай сидящим на фантастическом орудии под эскадронным значком 4-го эскадрона, в котором он служил. Когда при кавалерийских дивизиях стали формировать пешие стрелковые дивизионы, то Гумилев вместе с другими был назначен в стрелковый дивизион, которым командовал подполковник М.М. Хондзынский. В этом дивизионе Гумилев продолжал службу, сохраняя постоянную связь с полком...»

30 апреля в журнале «Лукоморье», № 18 (с. 19—20), вышла статья С.М. Городецкого «Поэзия как искусство», где автор положительно отзывается о творчестве Н.С. Гумилева:

«Шестнадцатый год начался целым рядом цеховых книг… Во главе их надо поставить „Колчан" Н. Гумилева… Книга включает стихи, главным образом, двух типов: итальянские и военные. Обе темы близки Гумилеву. Какой-то невежественный мальчик из „Летописи" издевается со свойственной этому серому журналу развязностью над Гумилевым в обеих его темах. Пусть ему будет стыдно. Гумилев прирожденный путешественник, во-первых. Во-вторых, он — кавалер двух степеней ордена Св. Георгия, полученных за нынешнюю кампанию и право его рассказывать про Италию и про войну неотъемлемо… Среди массы военных стихов стихи Гумилева выделяются документальностью и чувством значительности переживаемых событий. Такие строчки, как „Наступление", не забудутся и после войны...»

Интересно, что на обложке этого номера «Лукоморья» изображен выезд конной казачьей батареи.

Патриотический порыв и упоенность опасностью уже прошли, и он пишет в частном письме: «Искусство для меня дороже и войны, и Африки».

1 Мая неожиданно похолодало, Н. Гумилев заболел бронхитом. Болезнь усугублялась плохим настроением. В 5-м Александрийском полку, куда он так настойчиво стремился, начальство оказалось грубым, примитивным: к его военным дневникам отнеслось подозрительно и в итоге запретило печатать «Записки кавалериста». Болезнь затянулась, врачи обнаружили процесс в легких, и Гумилев был отправлен на лечение в Царское Село.

5 мая его отправили с бронхитом в привилегированный лазарет Большого Дворца в Царском Селе. Это была большая честь, так как старшей медицинской сестрой здесь работала сама Императрица Александра Федоровна. Она являлась шефом и уланского, и гусарского полков.

7 мая. Н.С. Гумилев был принят на учет Царскосельским эвакуационным пунктом.

12 мая в «Привале комедиантов» состоялся поэтический вечер, на котором присутствовал Н. Гумилев.

14 мая Гумилев в зале Тенишевского училища на лекции Валерия Брюсова об армянской поэзии познакомился со своей будущей и последней женой Анной Энгельгардт.

В этот же день здесь же он познакомился с подругой Ани — Ольгой Николаевной Гильдебрандт-Арбениной. 

О знакомстве с Гумилевым вспоминает Ольга Арбенина:

"Я увидела его в первый раз 14 мая 1916 г. Это был вечер В. Брюсова об армянской поэзии — в Тенишевском зале… В антракте, проходя одна по выходу в фойе, я в испуге увидела совершенно дикое выражение восхищения на очень некрасивом лице. Восхищение казалось диким, скорее глупым, и взгляд был почти зверским. Этот взгляд принадлежал высокому военному с бритой головой и с Георгием на груди. Это был Гумилев.

Он сказал мне потом, что сразу помчался узнавать, кто я такая. „Это сестра Бальмонта". Меня вечно путали с Аней Энгельгардт… И вот — говорил мне потом Гумилев: — „Я пошел и попросил Николая Константиновича — Представьте меня вашей сестре.— Он познакомил меня с нею… Это была тоже очаровательная девушка, но ведь это же не та".

Мне пришлось опять пройти тем же проходом… Я увидела Аню, и рядом с ней стоял Гумилев, т. е. это я узнала от нее,— она меня остановила, сказав: „Оля, Николай Степанович Гумилев просит меня тебе его представить*. Я обалдела! Поэт Гумилев, известный поэт, и Георгиевский кавалер, и путешественник по Африке, и муж Ахматовой… и вдруг так на меня смотрит… Он „слегка" умерил свой взгляд, и я что-то смогла сказать о стихах и поэтах. Аня потом сказала с завистью: „Какая ты умная! А я стою и мямлю, не знаю, что..."

Я одна выбралась опять в фойе, и Гумилев тут же появился и встал передо мной… „я чувствую, что буду вас очень любить. Я надеюсь, что вы не prude. Приходите завтра к Исаакиевскому собору"… телефон ему дала — еще он сказал: „Я вчера написал стихи за присланные к нам в лазарет акации Ольге Николаевне Романовой — завтра напишу Ольге Николаевне Арбениной. Он был ранен (или контужен) и лежал в лазарете (а не жил у матери), в Царском".

Контужен Гумилев не был, и текст экспромта, адресованного Великой Княжне Ольге, пока не обнаружен. Но следует заметить, что в госпитале постоянно посещали больных как сама Императрица Александра Феодоровна, так и Великие Княжны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия. Гумилев познакомился с ними.

Между 14 и 18 мая Н. Гумилев съездил в Слепнево.

17 мая ему выписано удостоверение от имени командира 1 ЛГ Уланского Ее Величества полка № 2032: «Дано сие прапорщику Гумилеву, переведенному на службу в 5 Гусарский Александрийский ЕВ полк в том, что он добавочным жалованьем за Георгиевский крест 3 степени за № 108868 вовсе при сем полку не удовлетворялся и таковое подлежит истреблению с шестого июля 1915». Документ подписал генерал-майор Свиты Его Величества и помощник по хозяйственной части полка полковник князь Кропоткин.

18 мая Н. Гумилев с Ольгой Гильдебрандт-Aрбениной проводят время в ресторане. Как вспоминала потом последняя: «… пили вино и целовались в это время».

26 мая из Царского Села командиру 5-го Гусарского Александрийского полка было отправлено отношение из Царскосельского эвакуационного пункта за № 10569

«Прапорщик вверенного Вам полка Гумилев во время состояния на учете пункта был удовлетворен согласно удостоверению, пункт за № 10407, за время с 7 мая по 18 мая 1916 г. суточными госпитальными деньгами как семейный офицер. Право же получение этих денег (ст. 905 кн. XIX СВП по редакции приказа по В.В. 1915 г. № 139) еще не подтвердилось, а потому прошу о высылке удостоверения о том, что вышеназванный oфицер семейный и семья его находится на его иждивении».

Подписали бухгалтер и зауряд-военный чиновник, надворный советник Смогорский. Гумилев согласно положения, как семейный офицер, эвакуированный в госпиталь, получал суточные в размере 1 рубя 50 копеек. В полку же Гумилев получал по этой смете один рубль в сутки.

30 мая в приказе по 5-му Гусарскому Александрийскому полку сказано, что прапорщик Гумилев отправляется для продолжения лечения в Дом Ее Величества в Массандре с оставлением на учете при Царскосельском эвакуационном пункте.

31 мая командир 5-го Гусарского Александрийского полка отослал ответ в Царскосельский эвакуационный пункт: «Из предоставленной прапорщиком Гумилевым копии метрической книги видно, что он женат».

Весной 1916 года Анна Ивановна Гумилева, мать поэта, продала свой дом в Царском Селе на Малой улице.

1 июня Гумилеву выписан аттестат об удовлетворении его жалованьем 5-м Гусарском Александрийском полку:

«По Указу Его Императорского Величества сей от 5-го Гусарского Александрийского Его Величества полка на прапорщика Гумиле в том, что он удовлетворен денежным Его Императорского Величества жалованьем оклада семисот тридцати двух рублей по 1 мая и добавочными деньгами из оклада двадцати рублей в год по 1 мая с. г. Что подписью с приложением казенной печати удостоверяется. Действующая армия 1 июня 1916 г. Подп. Командир полка, полковник Коленкин, помощник по хозяйственной части, полковник Беккер».

5 июня Н.С. Гумилев написал стихотворение «Ее Императорскому Высочеству Великой княжне Анастасии Николаевне Романовой ко дню рождения» («Сегодня день стасии...»); при жизни поэта не публиковалось; (Написал в Царскосельском лазарете в Большом дворце.) Стихотворение хранилось в личном фонде великой княжны Анастас Николаевны Романовой (1901—1918). Под стихотворением стояли подписи еще 15 раненых. В начале 1990-х годов в ЦГАОРе был обнаружен написанный Гумилевым в госпитале стихотворный экспромт:

Гумилев Николай. ЕИВ вл кн Анастасии Николаевне ко дню рождения, 1916

В начале июня Н. Гумилев написалстихотворение «Юг» («За то, что я та спокойный...»), адресованное А.Н. Энгельгардт.

В июне, перед поездкой в Массандру, он заехал в Слепнево.

13 июня Гумилев прибыл в Ялту на излечение на санитарном поезде, о чём сообщал исполняющий должность военного коменданта в Ялте. В Массандре он работал над «Гондлой».

26 июня А. Блок, согласно Высочайшего указа Государя Императора о «призыве ратников I и II разрядов», призван был в армию, определен табельщиком в 13-ю инженерно-строительную дружину Всероссийского союза земств и городов и прибыл в этот день в район Пинских болот.

Июнь, конец. Н. Гумилев познакомился с молодой поэтессой Ольгой Мочаловой.

Ольга Мочалова, фото конца 1920-х гг.

Она потом вспоминала об этом:

«Мы — племянницы, сироты, оказались там по воле волн, когда остались только две тетушки… Я уже была студенткой Высших женских курсов. Хотелось путешествовать. Выпросила у тетушек поездку в Крым… Заняли номер на даче Лутковского на Большой Массандровской улице, уже не улице, а горной окрестности. Дом стоял на высоком берегу, сад спускался к самому синему морю. Сад — ярко-цветущий, с большими многолетними деревьями. Ровный пляж с пестрыми камешками… Варвара [двоюродная сестра] явилась на дачу взволнованная: „Я гуляла по Нижней Массандре с книгой стихов Тэффи "Семь огней". Присела на скамейку. Ко мне подошел санаторный отдыхающий в халате и спросил: "Юмористикой занимаетесь?" — "Нет, это стихи",— ответила я.— "А, "Семь огней"..." Тэффи известна, как юморист, и очень немногие знают ее единственную лирическую книгу. Поэтому я с ним заговорила. Это оказался Гумилев… Завтра мы встретимся у входа в парк. Ты иди со мной". Гумилев пришел к воротам Массандровского парка в офицерской форме, галифе. Характерна была его поступь — мерная, твердая — шаги командора. Казалось, ему чужда не только суетливость, поспешность, но и быстрые движенья. Он говорил, что ему приходилось драться в юности… Он нес с собой атмосферу мужской требовательной властности, неожиданных суждений, нездешней странности… Он читал мне стихи… Он рассказывал фронтовые эпизоды. Как в него долго и настойчиво целился пожилой, полный немец, и это вызвало гнев… „Русский народ очень неглуп. Я переносил все тяготы похода вместе со всеми и говорил солдатам — привычки у меня другие, но если в бою кто-нибудь из вас увидит, что я не исполняю долга,— стреляйте в меня… Физически мне, конечно, было очень трудно, но духовно — хорошо!" Сердился на меня, что шарахнулась от собак, кинувшихся на меня с лаем при выходе из парка… Говорил, что любит синий цвет, обстановка в его Тверском имении — синей обивки… Был против нарядничанья в стихах… С большой похвалой читал стихи Марины Цветаевой, где она говорила из могилы… Восхищался „Балладой Рэдингской тюрьмы" Уайльда… „Когда я наслаждаюсь стихами, горит только частица мозга, а когда я люблю, горю я весь… Петербург — лучшее место земного шара..."».

В это же время Н. Гумилев дописывал свою «Гондлу».

Лето. Вышел в свет «Альманах муз», в котором были напечатаны стихи Николая Гумилева.

Летом Г. Иванов и Г. Адамович все же организовали 2-й «Цех Поэтов» и, естественно, жаждали участия Гумилева. В сентябре весьма неудачно прошло Первое заседание, по сравнению с довоенным «Цех» оказался бледным и вялым и к осени 1917-го прекратил свое существование.

7 июля Н.С. Гумилев прощался с Ялтой. Ольга Мочалова описывала этот день:

«Мы бродили во мраке южной ночи, насыщенной ароматом июльских цветений, под яркими, играющими лучами звездами… Мы сидели на камне, упавшем с обрыва на дорогу… Был поцелуй на горе, заставивший меня затрепетать. Крепко, горячо, бескорыстно… На другой день он должен был уехать из Ялты. Утром горничная, веселая и возбужденная, ворвалась в наш номер: „Вам просили передать письмо..." Он приходил перед отъездом и принес вложенную в конверт карточку. Надпись была: „Ольге Алексеевне Мочаловой. Помните вечер 7 июля. Я не пишу, прощайте, я твердо знаю, что мы встретимся, когда и как Бог весть, но верю, что лучше, чем в этот раз. Целую Вашу руку. Здесь я с Городецким. Друга у меня не оказалось"».

8 июля Н. Гумилев уехал из Ялты в Севастополь, но жену там не застал, она в время находилась в Киеве у матери.

Между 10 и 13 июлем на обратном пути в Петроград Н.С. Гумилев заехал в Иваново-Вознесенск к Анне Николаевне Энгельгардт, которая жила в это время у тети Нюты, сестры матери, и дяди — Дементьева. Встреча длилась всего несколько часов.

11 июля А. Ахматова написала стихотворение: «А! Это снова ты. Не отроком влюбленным...», обращенное к Н. Гумилеву, где призналась:

… Ты спрашиваешь, что я сделала с тобою,
Врученным мне навек любовью и судьбою.
Я предала тебя...

Через много лет она вернется к этой теме, когда Гумилева не будет в живых. Чувство вины будет двигать её памятью.

14 июля Н.С. Гумилев приехал в Петроград.

16 июля Н.С. Гумилева поместили в Царскосельский эвакуационный госпиталь № 131 для медицинского освидетельствования на предмет прохождения дальнейшей военной службы. 18 июля Н.С. Гумилев признан здоровым, ему выдано предписание о возвращении в полк. Н.С. Гумилев снят с учета Царскосельским эвакуационным пунктом.

25 июля он вернулся в свой полк, расположенный в Шлосс-Аенбург близ Сигулды, где погиб в начале века загадочный русский поэт Иван Коневской (Ореус). Полк находился в резерве 12-й армии. На следующий день Гумилев был дежурным по коноводам (ненум. приказ № 213).

Август. Затишье на фронте.

2 августа 4-й эскадрон Н.С. Гумилева находился в Анкориже. Штаб гусарского полка располагался на мызе Витенгоф (Упеспилс). Н. Гумилев участвовал в парфорсной охоте. Об этом он написал в письме своей матери:

«Милая и дорогая мамочка, я уже вторую неделю в полку и чувствую себя совсем хорошо, кашляю мало, нервы успокаиваются. У нас каждый день ученья, среди них есть и забавные, например парфорсная охота. Представь себе человек сорок офицеров, несущихся карьером без дороги, под гору, на гору, через лес, через пашню, и вдобавок берущих препятствия: канавы, валы, барьеры и т. д. Особенно было эффектно одно — посередине очень крутого спуска забор и за ним канава. Последний раз на нем трое перевернулись с лошадьми. Я уже два раза участвовал в этой скачке и ни разу не упал, так что даже вызвал некоторое удивленье. Слепневская вольтижировка, очевидно, мне помогла. Правда, моя лошадь отлично прыгает. Теперь уже выяснилось, что если не начнутся боевые столкновения (а на это надежды мало), я поеду на сентябрь, октябрь держать офицерские экзамены. Конечно, провалюсь, но не в том дело, отпуск все-таки будет. Так что с половины августа пиши мне на „Аполлон" (Разъезжая, 8). Я думаю выехать 22-го или 23-го, а езды всего сутки. Здесь, как всегда, живу в компании и не могу писать. Даже „Гондлу" не исправляю, а следовало бы. У нас в эскадроне новый прапорщик из вольноопределяющихся полка, очень милый. Я с ним, кажется, сойдусь, и уже сейчас мы усиленно играем в шахматы. Завтра полковое ученье, идти придется за тридцать верст, так что всего сделаем верст семьдесят. Хорошо еще, что погода хорошая».

Жене Гумилев писал, что вторую неделю в полку, каждый день конные учения, и если не начнутся боевые столкновения, то в сентябре — октябре будет в Петрограде держать офицерские экзамены, сообщал о предстоящем полковом учении 3 августа.

3 августа Н. Гумилев участвовал в полковом ученье.

4 августа его брат, Д.С. Гумилев, был отправлен на излечение в Перевязочный отряд 2-й Финляндской стрелковой дивизии. А 7 августа поручик Д.С. Гумилев приказом 11-й армии № 605 за отличие в делах против неприятеля награжден орденом Святой Анны 3-й степени с мечами и бантом, Высочайшим приказом утверждено пожалование ему ордена Святого Станислава 3-й степени с мечами и бантом.

15 августа Н. Гумилев был дежурным по полку (ненум. приказ № 347).

Вспоминает Ю.Топорков (1937):

«… В 1916 году, когда Александрийский гусарский полк стоял в окопах на Двине, штаб-ротмистру А. Посажному пришлось в течение двух месяцев жить в одной с Гумилевым хате. Однажды, идя в расположение 4-го эскадрона по открытому месту, штаб-ротмистры Шахназаров и Посажной быстро спрыгнули в окоп. Гумилев же нарочно остался на открытом месте и стал зажигать папироску, бравируя своим спокойствием. Закурив папиросу, он затем тоже спрыгнул с опасного места в окоп, где командир эскадрона сильно разнес его за ненужную в подобной обстановке храбрость — стоять без цели на открытом месте под неприятельскими пулями...»

Вспоминает штаб-ротмистр Карамзин:

«Подоспев 1916 года подполковник фон Радецкий сдавал свой четвертый эскадрон штаб-ротмистру Мелик-Шахназарову. Был и я у них в эскадроне на торжественном обеде по этому случаю.
Во время обеда вдруг раздалось постукивание ножа о край тарелки, и медленно поднялся Гумилев. Размеренным тоном, без всяких выкриков, начал он свое стихотворение, написанное к этому торжеству. К сожалению, память не сохранила мне из него ничего. Помню, только были слова: «Полковника Радецкого мы песнею прославим...» Стихотворение было длинное и было написано мастерски. Все были от него в восторге.
Гумилев важно опустился на свое место и так же размеренно продолжал свое участие в пиршестве. Все, что ни делал Гумилев, — он как бы священнодействовал».

17 августа Гумилев приказом по полку № 240 командирован в Николаевское кавалерийское училище для держания офицерского экзамена.

18 августа прапорщик Н. Гумилев получил проездной билет в г. Петроград; Билет подписал командир 5-го Гусарского Александрийского полка полковник Коленкин. В удостоверении, полученном Николаем Степановичем, писалось: «Предъявитель сего 5-го Гусарского Александрийского полка прапорщик Гумилев командирован в гор. Петроград для держания офицерского экзамена в Николаевском кавалерийском училище. В чем подписью с приложением казенной печати удостоверяется. Командир полка, полковник Коленкин. Полковой адъютант, штаб-ротмистр Кудряшов».

19 августа Гумилев прибывает в Петроград для сдачи офицерских экзаменов в Николаевское кавалерийское училище по адресу: Литейный ч. 1-го уч. дом № 31.Съездил в Царское к семье, потом снял комнату на Литейном, 32, кв. 14, и прожил там до конца октября. Здесь же на билете Гумилева надпись: «Во 2-м Петроградском управлении явлен под № 785, 22 августа 1916 года. Комендант адъютант штабс-ротмистр (подпись)».

22 августа прапорщик Н. Гумилев написал прошение в канцелярию по студенческим делам Петроградского университета: «Прошу переслать мой аттестат зрелости нотариусу Клопоцкому (Невский, 50) для снятия с него копии на предмет представления в Николаевское кавалерийское училище для держания экзаменов на чин корнета». В тот же день он написал рапорт в ГУВУЗ (Главное управление военно-учебных заведений) о допущении его к держанию офицерских экзаменов:

«Прошу о допущении меня к держанию армейских экзаменов при Николаевском кавалерийском училище в текущем году. Одновременно ходатайствую о замене мне экзамена по немецкому языку экзаменом по французскому языку. Прилагаю при сем согласие на держание мною экзаменов командира полка за № 9121. Аттестат зрелости, выданный мне Царскосельской гимназией, и мой послужной список доставлю дополнительно».

24 августа на рапорте Н. Гумилева в Главное управление военно-учебных заведений в верхнем углу наложена резолюция: «Кажется, замены экзаменов уже разрешены».

26 августа Н. Гумилев написал рапорт о предоставлении им копии с аттест зрелости за № 3581.

30 августа на полковом празднике 5-го Гусарского Александрийского полка Н, Гумилев написал стихотворение «Командиру 5-го Александрийского полка» А.Н. Коленкину.

Из дневника Лукницкого, 1924 г. Август 1916. Надпись на книге Т. Готье «Эмали и камеи»: Об Анне, о дивной Единственной Анне, Я долгие ночи мечтаю без сна. Прекрасней прекрасных, Желанней желанных — она. (Сообщено Лукницкому Анной Николаевной Энгельгардт)

В сентябре Н.С. Гумилев сдавал экзамены в Николаевском кавалерийском училище, за месяц выдержал испытания по одиннадцати предметам.

1 сентября его брат, Д.С. Гумилев, из Перевязочного отряда 2-й Финляндской стрелковой дивизии был эвакуирован по болезни в 52-й головной эвакуационный военный госпиталь.

3 сентября Н.Г. Чулкова приходила в Царском Селе к матери Гумилева узнать о сдаче квартиры. Оказалось, «дом большой сдан на весь год. Ахматова в Крыму. Гумилёв в Петрограде. Держит экзамен на корнета».

4 сентября Н. Гумилев был на свидании с Аней Энгельгардт.

6 сентября Н. Гумилев предоставил послужной список от 29 августа 1916 г.

23 сентября Н.С. Гумилев, находясь в Петербурге, в Николаевском кавалерийском училище, послал студентке Психоневрологического института Л. Рейснер письмо в в стихотворения: «Что я прочел? Вам скучно, Лери...». Начался их роман. 

Лариса Рейснер

Лариса Рейснер (1895—1926). Гумилев писал Ларисе письма в стихах.

… Они встретились в «Привале комедиантов» на Марсовом поле. Молодой писательнице Ларисе Рейснер нравились стихи Гумилева. Она даже пыталась подражать ему. За прическу и страсть к античности Ларису прозвали «ионическим завитком». А поэт был чувствителен к красоте… И вот, осенью 1916 года, в памятный для обоих вечер он провожал ее домой. Провожал не восторженную окололитературную дамочку, а вполне сложившуюся личность, автора книги и многих публикаций, студентку Психоневрологического института. Пространные письма Гумилев писал только Брюсову, его учителю, советчику и издателю. Остальным — всегда сдержанно. Поэтому письма Ларисе в стихах— говорят о многом.

Что я прочел?
Вам скучно, Лери,
И под столом лежит Сократ,
Томитесь Вы по древней вере?
Какой отличный маскарад!..

Конверт с надписью «Здесь» шел из одной петроградской почты в другую. Почтальоны хорошо знали адрес. Еще совсем недавно семейство Рейснер издавало журнал «Рудин», где, по очень резкому свидетельству Блока, отец писал «всякие политические сатиры», мать — рассказы, «пропахнувшие „меблирашками"», а дочь — «стихи и статейки». Каждый день приходила солидная пачка писем. В основном — ругательных...

Очень скоро Лариса начнет сотрудничать в легально-марксистской горьковской «Летописи», которая именно в это время печатает первые рассказы Бабеля, поддерживает Маяковского, а в 1918 году вступит в Коммунистическую партию. Она чрезвычайно быстро разобралась в событиях. Не многие интеллигенты могли тогда так четко представить себе их ход.  И чуть позднее на этой самой Волге Лариса Рейснер стала комиссаром разведотряда при штабе армии (широко известно, что она была прообразом Комиссара в «Оптимистической трагедии» Вс. Вишневского).

В конце 1922 года из Афганистана Лариса Рейснер написала матери, узнав об убийстве Н. Гумилева: «Если бы перед смертью его видела — все ему простила бы, сказала бы правду, что никого не любила с такой болью, с таким желанием за него умереть, как его. поэта, Гафиза, урода и мерзавца. Вот и все».

В сентябре Н.С. Гумилев попал в лазарет Общества писателей на Петроградской стороне. Сюда к нему приходил его друг Сергей Ауслендер. Больше они не встречались. В лазарете написал две рецензии на книги М. Струве и К. Ляндау.

26 сентября его брат,  Д.С. Гумилев, переведен в лазарет при Ортопедическом институте. А на следующий день, 27 сентября Высочайшим приказом ему утверждено пожалование ордена Святой Анны 3-й степени с мечами и бантом.

30 сентября Н. Гумилев встретился с М. Лозинским, который сбрил бороду, и друзья отправились вместе к Вольдемару Шилейко пить чай, читали Гомера.

1 октября Н. Гумилев пишет в письме жене:

«Дорогая моя Анечка, больше двух недель от тебя нет писем — забыла меня. Я скромно держу экзамены, со времени последнего письма выдержал еще три; остаются еще только четыре (из 15-ти), но среди них артиллерия—-увы! Сейчас готовлю именно ее. Какие-то шансы выдержать у меня все-таки есть.
Лозинский сбрил бороду, вчера я был с ним у Шилейко— пили чай и читали Гомера.
Адамович с Г. Ивановым решили устроить новый Цех, пригласили меня. Первое заседание провалилось, второе едва ли будет. Я ничего не пишу (если не считать двух рецензии для Биржи), после экзаменов буду писать (говорят, мы просидим еще месяца два). Слонимская на зиму остается в Крыму, марионеток не будет.1
После экзаменов попрошусь в отпуск на неделю и, если пустят, приеду к тебе. Только пустят ли?
Поблагодари Андрея (Горенко, брата АА.)  за письмо. Он пишет, что у вас появилась тенденция меня идеализировать. Что это так вдруг?
Целую тебя, моя Анечка, кланяйся всем. Твой Коля.
Вексель я протестовал, не знаю, что делать дальше.
Адрес А. И. неизвестен.
Курры и гусей!»

1 То есть не будет идти пьеса «Дитя Аллаха», написанная по заказу Слонимской для театра марионеток.

Осень. Находясь в Петрограде, Н. Гумилев проводил заседания второго Цеха Поэтов, читал отрывки из новой драмы «Гондла».

18 октября Н. Гумилев оказался в числе не явившихся на экзамены по уважительным причинам. Из 17 учебных предметов прапорщик Гумилев не сдавал экзамены по двум: фортификации с практическими занятиями и конно-сапёрному делу. Гумилев сдал следующие экзамены:

  • иностранный язык (французский) — 12 баллов;
  • военное законоведение с практическими знаниями — 10 баллов;
  • по Закону Божьему — 9 баллов;
  • по военной администрации с практическими занятиями — 9 баллов;
  • по военной географии — 9 баллов;
  • по русскому языку — 9 баллов;
  • по тактике — 8 баллов;
  • по истории русской армии — 8 баллов;
  • по военной гигиене с практическими занятиями — 8 баллов;
  • по иппологии и ковке с практическими занятиями — 7 баллов;
  • по топографии с практическими занятиями — 6 баллов;
  • по артиллерии — 6 баллов;

неудовлетворительные оценки:

  • по тактическим задачам в классе — 5 баллов;
  • по тактическим задачам в поле — 5 баллов;
  • по топографической съемке — 4 балла.

Средний балл Н.С. Гумилева составил 8,42 балла. Экзамен по фортификации Гумилев не держал, получив перед этим неудовлетворительные оценки по другим предметам.

До 23 октября Н. Гумилев выступал на традиционном литературном осеннем «Вечере поэзии» в университете в Петрограде. Вечер вел профессор романо-германского отделения А. К. Петров. Гумилев читал стихи, посвященные войне, и имел успех в студенческой аудитории. Здесь же он познакомился с будущим поэтом Всеволодом Рождественским, с чьим братом, Платоном Рождественским, он учился в одном классе в Царскосельской гимназии.

23 октября. «По невыдержании» экзаменов Н.С. Гумилев убыл в 5-й Гусарский Ее Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны полк.

24 октября Н.С. Гумилев прибыл в полк (согласно надписи на проездном билете). В это время полк «из-за недоразумений с жителями» был переведен из района Лембурга в район станции Рамоцкое (между Лиганте и Цесисом). Штаб гусарского полка находился в фольварке Шоре, а 4-й эскадрон Н. Гумилева в Дайбене.

25 октября в Главное управление военно-учебных заведений из Николаевского кавалерийского училища поступает телефонограмма: «На офицерских экзаменах при Николаевском кавалерийском училище держали по французскому языку прапорщики: Гумилев, унтер-офицер Шенфальд и Горский… Помощник инспектора классов Толстое».

Октябрь. В стихотворении «Вновь подарен мне дремотой...» А.А. Гумилева (Ахматова) напророчила смерть своему возлюбленному:

… И откуда в царство тени
Ты ушел, утешный мой.

Осень. Н. Гумилев на торжественном обеде по поводу сдачи эскадрона подполковником Радецким ротмистру Мелик-Шахназарову читал написанное к этому случаю стихотворение.

Осень — начало зимы. Анна Андреевна Гумилева в связи с обострением туберкулеза жила в Севастополе на Екатерининской улице, потом на Большой Морской до 19 декабря. В октябре к ней из Ялты приезжал Н.В. Недоброво. Встреча их произошла в Бахчисарае.

6 ноября А.А. Гумилева писала М.Л. Лозинскому: «Коля писал мне о Вашем согласии заведовать четвертыми „Четками". Теперь я за них спокойна...»

8 ноября Н. Гумилев написал Ларисе Рейснер письмо с фронта, начинающееся словами: «Лера, Лера, надменная дева, // Ты как прежде бежишь от меня...»; он был под впечатлением от работы над поэмой «Гондла». 

«… больше двух недель, как я уехал, а от Вас ни одного письма. Не ленитесь и не забывайте меня так скоро, я этого не заслужил. Я часто скачу по полям, крича навстречу ветру Ваше имя, снитесь Вы мне почти каждую ночь. И скоро я начинаю писать новую пьесу, причем, если Вы не узнаете в героине себя, я навек брошу литературную деятельность».

Поэт сообщил адрес: действующая армия. 5-й Гусарский Александрийский полк, 4-й эскадрон.

Приходит ответ от Л. Рейснер:

«Мне трудно Вас яабывать. Закопаешь все по порядку, так что станет ровное место, и вдруг какой-нибудь пустяк, ну, мои старые духи или ’что-нибудь Ваше — и вдруг начинается вес сначала и в историческом порядке...».

Ларису Рейснер нетрудно понять. Гумилев не принадлежал к числу легко забывающихся людей. Знаменитый поэт, храбрый солдат. Несмотря на молодость — глава модной поэтической школы. Кроме всего прочего, Гумилев обещал для «Летописи» пьесу.

«… Заказанная Вами мне пьеса(о Кортесе и Мексике) с каждым часом вырисовывается передо мной ясней и ясней. Сквозь «магический кристалл» (помните, у Пушкина) я вижу до мучительности яркие картины, слышу запахи, голоса. Иногда я даже вскакиваю, как собака, увидевшей взволновавший ее сон. Она была бы чудесной, моя пьеса, если бы я был более искусным техником...»

Красный идол на белом камне
Мне поведал разгадку чар,
Красный идол на белом камне
Громко крикнул — Мадагаскар!

«… Я знаю, что на Мадагаскаре все изменится. И я уже чувствую, как в какой-нибудь теплый вечер, вечер гудящих жуков и загорающихся звезд, где-нибудь у источников в чаще красных гвоздик и палисандровых деревьев, Вы мне расскажете такие чудесные вещи, о которых я только смутно догадывался в мои лучшие минуты...»,— пишет ей Гумилев.

Лариса Рейснер тоже была непоседой: «Ах, приведите с собой в следующий раз поэму, сонет, что хотите! О янычарах, о семиголовом цербере, о чем угодно, милый друг, но пусть опять ложь и фантазия украсятся всеми оттенками павлиньего пера и станут моим Мадагаскаром, экватором, эвкалиптовыми и бамбуковыми чащами», — читаем мы в ответе Рейснер, написанном в тон Гумилеву.

Между тем письма с обеих сторон становятся все нежней… «Лери» и «Гафиз» — так они обращались друг к другу. «На все, что я знаю и люблю, я хочу посмотреть, как сквозь цветное стекло, через Вашу душу, потому что она действительно имеет свой особый цвет… | Я помню все Ваши слова, все интонации, все движения, но мне мало, мало, мне хочется еще. Я не очень верю в переселенье душ, но мне кажется, что в прежних своих переживаниях Вы всегда были похищаемой Еленой Спартанской, Анжеликой из Неистового Роланда и т. д. Так мне хочется Вас увезти. Я написал Вам сумасшедшее письмо, это оттого, что я Вас люблю. Ваш Гафиз».

«Застанет ли Вас мое письмо, мой Гафиз?.. Не сегодня, завтра начнется февраль. По Неве разгуливает теплый ветер с моря — значит, кончен год (я всегда год считаю от зимы до зимы) — мой первый год, не похожий на все прежние: какой он большой, глупый, длинный — как-то слишком сильно и сразу выросший. Я даже вижу на носу массу веснушек и невообразимо длинные руки. Милый Гафиз, как хорошо жить».

пен, в «преданного Вам Н. Гумилева». В последней коротенькой открытке, посланной из Швеции, по дороге и Лондон, он пишет: «Развлекайтесь, но не занимайтесь политикой».

… Волшебница, я не случайно
К следам ступней твоих приник,
Ведь я тебя увидел тайно
В невыразимый этот миг.
Ты розу белую срывала
И наклонялась к розе той,
А небо над тобой сияло
Твоей залито красотой.

И вот перед нами — последнее письмо Рейснер Гумилеву: "В случае моей смерти, все письма вернутся к Вам. И с ними то странное чувство, которое нас связывало и такое похожее на любовь. И моя нежность — к людям, к уму, поэзии и некоторым вещам, которая благодаря Вам — окрепла, отбросив свою собственную тень среди других людей — стала творчеством. Мне часто казалось, что Вы когда-то должны еще раз со мной встретиться, еще раз говорить, еще раз все взять и оставить. Этого не может быть, не могло быть. Но будьте благословенны Вы, ваши стихи и поступки. Встречайте чудеса, творите их семи. Мой милый, мой возлюбленный. И будьте чище и лучше, чем прежде, потому что действительно есть Бог. Ваша Лери».

Предчувствие не обмануло Рейснер. Пройдет совсем немного времени, и будет «год, не похожий на все прежние». Грянет Февральская революция. Порядок, господствовавший сотни лет, рухнет с фантастической быстротой, самодержец всея Руси будет свергнут, и весь уклад жизни мгновенно изменится. Опередим чуть-чуть время — скажем, что в апреле 1917 года состоялась их последняя встреча. О чем говорили они на этот раз — кто знает! Скорее всего, не о Мексике и не о Мадагаскаре… Больше Гумилев писем не писал, послал две открытки с канцонами. Гафиз превратился сначала в «Н. Г.», «Н. Гумилева» и, наконец, в "преданного Вам Н. Гумилева".

16 ноября в полк отосланы послужной список и аттестат зрелости Н.С. Гумилева за № 544. До середины ноября гусары были в резерве. Гумилев увлекся чтением произведений Павла Флоренского.

18 ноября Н. Гумилев вместе с полком перешел на новые позиции к Двине в район Фридрихштрассе (Скривери) и Кокенгузена (Кокнесе).

19 ноября гусары, пройдя Нитау (Нитауре), Юргенбург (Заубе), Фистелен (около Меньгеле), расположились в районе мызы Новый Беверсгоф (Вецбебри). 4-й эскадрон Н. Гумилева расквартировался в деревне Озолино. Гусары были включены в состав 5-й армии. Полку была выделена зона ответственности на Двине от Капостииа до Надзикг (около Кокнесе).

24 ноября Аня Энгельгардт писала Ольге Арбениной: «Гумилев пишет с фронта, я была очень вероломной по отношению к нему; но все же я его не очень не не люблю...>. В этот же день Н. Гумилев получил аттестат № 42562 от Царскосельского уездного воинского начальника об удовлетворении его деньгами за время болезни:

«По Указу Его Императорского Величества дан сей от правления Царскосельского Уездного воинского начальника прапорщику Гумилеву в том, что он при сем Управлении удовлетворен из оклада в год: денежным Его Императорского Величества жалованьем шестисот рублей (600) добавочными ста двадцати рублей (120) руб. по первое августа госпитальными по 1 рублю 50 копеек в сутки с 7 мая по 8 июня сего тысяча девятьсот шестнадцатого года, чт подписью с приложением казенной печати удостоверяется». Командиру 5-го Гусарского Александрийского полка было направлено Царскосельским уездным воинским начальником отношение: «Препровождая при сем аттестат на денежное довольствие прапорщика Гумилева, прошу об удержании с означенного обер-офицера 6 р. 89 коп. прогонных по грунтовым дорогам, так как таковому был предоставлен бесплатный автомобиль Кр. Креста. Справка: отношение ст. врача госпиталя Севастопольской общины сестер милосердия 13 июня с. г. № 1870. Подписи».

28 ноября Н. Гумилев встретился в Петрограде с Аней Энгельгардт.

2 декабря Н.С. Гумилеву составлен послужной список прапорщика 5-го Гусарского Ее Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны полка.

4 декабря Н. Гумилев — дежурный по коноводам (ненум. пр. № 347).

8 декабря Н.С Гумилев был в штабе полка в Ней-Беверсгофе и получил два письма от Л. Рейснер. Написал Ларисе Рейснер с фронта о том, что у него в голове созрел план поэмы о Лере. Письмо оканчивалось лирически: «Пишите мне, целующему Ваши милые, милые руки».

Из дневника Лукницкого 10.02.1926
В 1916 году АА была в «Привале комедиантов» (единственный раз, когда она была там), было много народу. В передней, уходя, А А увидела Ларису Рейснер и попрощалась с ней; та, чрезвычайно растроганная, со слезами на глазах, взволнованная, подошла к АА и стала ей говорить, что она никак не думала, что АА ее заметит и тем более заговорит с ней… (Она имела в виду Николая Степановича и поэтому была поражена.) «А я и не знала». 

12.01.1926
АА: «Меня удивило, что Лозинский прошлый раз говорил о Рейснер...» Я: «А вы знаете, какова она на самом деле?» АА: «Нет, я ничего не знаю. Знаю, что она писала стихи, совершенно безвкусные. Но она все-таки была настолько умна, что бросила писать их».

До 17 декабря гусары несли службу в окопах, после 17 многим из них в связи с приближением Рождества предоставили краткосрочный отпуск и заменили их в окопах.

В первой половине декабря в Севастополе А.А. Гумилева (Ахматова) написала стихотворение «По неделе ни слова ни с кем не скажу...», обращенное к Н.С. Гумилеву и их ушедшей любви. В середине декабря она вернулась в Петроград.

19 декабря Н. Гумилев получил краткосрочный отпуск и приехал в Петроград по поручению командования, там получил предписание в длительную командировку. Встретил вернувшуюся из Севастополя жену и уехал с ней и Кузьмиными-Караваевыми в Слепнево. В Слепнево Анна Андреевна читала поэму мужа «Гондла». Николай Степанович был в Слепнево два дня и вернулся в Петроград. Жена его осталась в Слепнево до середины января.

После 20 и до 26 декабря Н. Гумилев встречается со своим другом М. Лозинским, читает ему главы из своей африканской поэмы «Мик».

27 декабря Гумилев позвонил Ане Энгельгардт в Петрограде и встретился с нею.

28 декабря приказом по полку на время нахождения полка в окопах прапорщик Н. Гумилев был прикомандирован к 5-му эскадрону.

29 декабря он начал нести службу в окопах на линии обороны гусар вдоль Двины на участке от Капостина до Надзина.

30-31 декабря на переднем фланге немцы вели интенсивный огонь по позициях гусар.

31 декабря жена Н.С. Гумилева А.А. Ахматова встретила Новый год в Слепнево, писала стихи, готовила новую книгу стихотворений «Белая стая». Восхищалась Слепневым: «Один раз была в Слепневе зимой. Это было великолепно. Все как-то двинулось в 19 век, чуть не в пушкинское время...».

Новый, 1917 год прапорщик Н.С. Гумилев встретил в окопах.

 

В течение 1916 года Н.С. Гумилёвым написано:

  • 16 января. На экземпляре сборника «Колчан», подаренном Г, И. Чулкову, написано четверостишие «У нас пока.единый храм...».
  • В январе — «Ты жаворонок в горней высоте...»
  • Январь — февраль. Н. Гумилев написал стихотворение «Городок» («Над широкой рекой...»).
  • Февраль. Н. Гумилев написал стихотворение «Всадник» («Всадник ехал по дороге...»). Он: было опубликовано в ежемесячном литературном приложении к журналу «Нива», № 2,1916, февр.
  • Февраль. В Ц. С. заканчивает пьесу «Дитя Аллаха»
  • В начале июня написано стихотворение «Юг» («За то, что я та спокойный...»), адресовано А.Н. Энгельгардт.
  • К 30 августа, ко дню праздника 5-го Александрийского полка,— стихотворение «В вечерний час, на небосклоне...», посвященное командиру полка.

 

Декабрь. Жирмунский В.М. Преодолевшие символизм // Русская мысль. 1916. Кн. 12. Отд. II. С. 30—32, 49—52.,
В этой статье Жирмунский дал самые высокие оценки поэзии Гумилеве «В последних сборниках Гумилев вырос в взыскательного художника слова. Он ш сейчас любит риторическое великолепие пышных слов, но он стал скупее и разборчивее в выборе слов и соединяет прежнее стремление к напряженности и яркости с графической четкостью словосочетания… Лучшие из „экзотических" стихотворений в „Колчане" („Об Адонисе с лунной красотой...", „Китайская девушка", „Болонья") могут быть примерами словесной четкости и строгости… Но действительно до конца муза Гумилева нашла себя в „военных стихах". Эти стрелы в „Колчане" — самые острые; здесь прямая, простая и напряженная мужественность поэта создала себе самое дос¬тойное и подходящее выражение. Война, как серьезное, строгое и святое дело, в котором вся сила отдельной души, вся ценность напряженной человеческой воли открывается перед лицом смерти,— таково настроение этих стихов».

1916 год. Гумилев Н.С. Я не прожил, я протомился… // Аполлон: Лит. сборник. Пг., 1916. 1916. «Журнал журналов», № 8, 9. В статье Б. Еникальского упоминалось о выхо¬де сборника стихотворений Н. Гумилева «Колчан».
1916* «Журнал журналов», № 23. В статье Л. Скромного говорилось о том, что сборник «Колчан» Н. Гумилева уже распродан.
Владимирова. Поэзия в дни войны // Лукоморье. 1916. № 30. С. 18. Городецкий СМ. Поэзия как искусство* // Лукоморье. 1916. № 18. С. 19—20. Анализ «Колчана» Гумилева. О Цехе Поэтов и «Колчане» Гумилева. Лозина-Лозинский Алексей. Сон // Лозина-Лозинский А. Тротуар. Пг., 1916. С. 36—37.
Лозинский Михаил. Каменья // Лозинский М. Горний ключ. М.; Пг.: Альциона, 1916. С. 40—41.
Садовской Б.А. Ледоход. Статьи и заметки. Пг., 1916. С. 193—201. «Рго domo sua» — ответ Б. Садовского на статью С. Ауслендера в газете «День» от 22 марта 1915 «Литературные заметки. Книга злости» — см. выше.

Спор о том, должны или не должны поэты «молчать о войне» // Бюллетени литературы и жизни. 1915/16. № 9. С. 443.

В 1916 году напечатано:

Стихотворения:

  • «Деревья», «Андрей Рублев» и«Змей» (Аполлон, № 1);
  • «Всадник ехал по дороге» (приложение к жур. «Нива», № 1);
  • «Я не прожил, я протомился...» (альм. «Полон», Пг.);
  • «Городок» (Солнце России, № 3);
  • 27 февраля Н.Гумилев в № 9 журнала «Нива» с цензурными купюрами публикует стихотворение «И год второй к концу склоняется...».
  • 12 марта Н. Гумилев опубликовал в № 13 «Нивы» стихотворение «Детство» («Я ребенком любил большие...»).
  • Март. В «Солнце России», № 317, Н. Гумилев опубликовал стихотворение «Городок» («Над широкою рекой...»).
  • 10 апреля газета «Одесский листок», № 97, опубликовала стихотворение «Рабочий» Н. Гумилева, без заглавия)
  •  

    «Аполлон», № 4—5, с. 86. Статья о заседании Общества ревнителей художенного слова, состоявшемся 19 марта, на котором обсуждали пьесу Н.С. Гумилева «У Аллаха».

    Июль. Зноско-Боровский Е. (Подпись З.Б.). Н. Гумилев. Колчан // Ежемесяч¬ное литературное и популярно-научное приложение к журналу «Нива». 1916. № 7. С. 456—457.

    Август. Н. Гумилев напечатал «Африканскую охоту» в ежемесячном литературном i и популярно-научном приложении к журналу «Нива», № 8, с. 555—565. «Абиссинские песни» Н. Гумилеву опубликовать не удалось.

    Гумилев Н. Второй год («И год второй к концу склоняется...») // Нива. 1916. № 9

    30 сентябрь, 30. Н. Гумилев в газете «Биржевые ведомости» опубликовал рецензий на книги: Ляндау К. У темной двери: Стихи. М.: Изд-во Пашуканиса, 1916; Струве М. Стая: Стихи. Пг.: Изд-во «Гиперборей», 1916.

    Октябрь, 6. Олидорт Б. Литературный Четверг. Новые книги: «Колчан» Н. Гумилева // Приазовский край. 1916. № 263. С. 5—6.

 

  • Драматическая сцена «Игра» (Альманах муз. К-во «Фела-на», Пг.).
  • Рассказ «Африканская охота» — из путевого дневника (приложение к жур. «Нива», № 8)
  • «Записки кавалериста» (Биржевые ведомости. Утренний выпуск, 8, 11 января)
  • Переводы стихотворений Мопассана: «Как ненавижу я плаксивого поэта...» из рассказа «Сестры Рондоли» и «Благословен тот хлеб...» из рассказа «Проклятый хлеб» (Г. Мопассан. Сестры Рондоли. Рассказы. Перев. С. Ауслендера, Университетская библиотека. №• 942. М., 1916).
  • «Письмо о русской поэзии» — «Георгий Адамович. Облака. „Гиперборей", Пг.»; «Георгий Иванов. Вереск, „Альциона", Пг.»; «М. Лозинский. Горный ключ. „Альциона", Пг.»; «О. Мандельштам. Ка-Mi’iib. „Гиперборей", Пг,» (Аполлон, № 1).
  • Февраль. Эйхенбаум Б.М. Новые стихи Н. Гумилева. («Колчан». Пг., 19161 Рец. // Русская мысль. 1916. № 2. Отд. III. С. 17—19. Эйхенбаум писал: «В творчестве Гумилева совершается, по-видимому, перелом — ему открылись новые пути».

О Гумилеве:

  • Б. Еникальский. Неведомые, Заметка (Журнал журналов, № 8, 0), Упоминания о выходе сб. «Колчан» и влиянии на «Облака» Г. Адамовича
  • А. Свентицкий. Рецензия на «Вереск» Г. Иванова. (Журнал журналов). Упоминания о влиянии Н. Гумилева.
  • 13 апреля Ликсперов К.А. «Колчан» Н. Гумилева: Рец. // Русские ведомости № 84. С. 7. 1
  • Май, 14. Ритор. Эскизная поэзия // Новое время (иллюстрир. приложение). № 14434. С. 10—11.

Рецензии на «Колчан»:

  • Июнь. Полянин Андрей (Парнок С.Я.) «Колчан» Н. Гумилева: Рец. // Северные записки. № 6. С. 218—219.
  • К.Ликсперова (Русские ведомости, 13 апр.);
  • Н. Венгерова (Летопись, № 1);
  • Январь — февраль. Оксенов И.А. «Колчан» Н. Гумилева: Рец. // Новый журна» для всех. № 2—3. С. 74.
  • И. Гурвич. Ласкающие стрелы. Библиограф, заметка (Вестник литературы. Изд. к-ва М. О. Вольф, № 2);
  • Л. Скромного. Изданье распроданное (Журнал журналов, № 23).
  • Фельетон. 3. Б. (Е. Зноско-Боровского) (Ежемесячное приложение к жур. Нива, № 7);
  • П. Эйхенбаума (Русская мысль, № 11);
  • В. Жирмунского. Преодолевшие символизм (Русская мысль, № 12). 
  • И. Оксенова. Литературный год (Новый журнал для всех, 1916), Упоминания о Н. Гумилеве

 

1917 год
 

Война изматывала. Незаметно все человеческие чувства превращались в чувства нечеловеческие; сострадание, сочувствие оказывались бессильными. Люди перестали видеть рядом с собой людей — только врагов, и единственное сильное желание было — убить врага и остаться самому живым. В победу уже никто не верил, и никто больше не хотел платить жизнью за иллюзию силы, национальной гордости. Слова, раньше значившие так много для русского человека: "Родина, Честь, Отвага" — сейчас утратили смысл, от них остался лишь звон. Война убивала все человеческое в человеке...

Философ Николай Бердяев писал в это время то, о чем думал и тосковал далекий от политики Гумилев:

"Доктринерская, отвлеченная политика всегда бездарна — в ней нет исторического инстинкта и исторической прозорливости, нет чуткости и пластичности. Она подобна человеку, который не может поворачивать шею и способен смотреть лишь по прямой линии в одну точку. Живая реакция на жизнь невозможна. Отвлеченная и максималистская политика всегда оказывается изнасилованием жизни".

Результатом такой политики и была война.

С 1 по 10 января Н.Гумилев находился на левом фланге обороны у деревни Грютерсгоф.

3 января прапорщик Н.Гумилев был дежурным по полку, вел наблюдение, записывал происходящее в дежурном дневнике о перестрелке артиллерии и одиночных выстрелах.

7 января Н.С. Гумилев был дежурным по полку.

До 10 января прапорщик Н. Гумилев вместе с гусарским полком в окопах на линии Капостина — Надзина участвовал в перестрелках с противником

11 января полк был расформирован из 6-ти в 4-х эскадронный состав и отведен в резерв Сводного отряда (журнал военных действий, январь 1917). В январе гусар, не попавших в 4 эскадрона, отправили в стрелковые части. Гумилев находился в 4-м эскадроне и занимал квартиру № 89.

15 января Н.С. Гумилев написал с фронта (Окуловки) письмо Ларисе Рейснер о том, что целыми днями валялся «в снегу, смотрел на звезды и мысленно проводил между ними линии, рисовал себе Ваше лицо, смотрящее на меня с небес...». Сообщил о том, что думает над заказанной Рейснер пьесой о Кортесе и Мексике. Попросил прислать ему знаменитую «Историю завоевания Мексики» американского историка Прескотта.

В этот же день Н.Гумилев написал письмо М. Лозинскому: просил прислать журнал «Русская мысль», III том Кальдерона (вышел в Москве в 1912 г. в переводах К. Бальмонта), Грээм К. «Золотой возраст» (СПб., 1898), «Дни грез» (СПб., 1900), лыжи «Телемарк», сообщил о войне.


С 17 по 26 января его брат, Д.С. Гумилев, был освидетельствован комиссией при Петроградском военном лазарете и по состоянию здоровья причислен 3-й категории 2-му разряду (нестроевая служба в обстановке мирного времени), свидетельство № 16.

19 января в 11 час. 35 мин. пришла телеграмма из корпуса, в которой сообщалось:

«Командующий дивизией приказал вверенного Вам полка назначить одного обер-офицера для заготовки сена дивизии, коего немедленно командировать Глазманну распоряжение корп[усного] интенданта 28 (2), о том, кто будет назначен, мне сообщите. Капитан Пимонов. Пер. Кросочка. При[нял] Логинов».

На этом документе командир полка полковник Коленкин наложил резолюцию:«Прапорщика Гумилева». (28 — означает 28-й армейский корпус.)

20 января прапорщик Н. Гумилев дежурил по полку. В полку в этот день прошел смотр.

2 января Н.С. Гумилев в письме благодарил Ларису Рейснер за присланную книгу Прескотта и сообщил, что пьеса будет в пяти действиях трагедией — синтезом Шекспира и Расина. Сообщил также, что планирует быть в Петрограде в начале февраля, написал о статье В.М. Жирмунского «Преодолевшие символизм» (№ 12, «Русская мысль»), поддерживая автора статьи. В конце письма поэт написал: «Напишите мне, что больше на меня не сердитесь. Если опять от меня долго не будет писем, смотрите на плакаты — „Холодно в окопах". Правду сказать, не холодней, чем в других местах, но неудобно очень… Вот хотел прислать Вам первую сцену Трагедии и не хватило места». (Речь идет о поэме «Гондла», над которой поэт работал в это время).

Со второй половины января до июня А.А.жила у В.В. и B.C. Срезневских в Петрограде по адресу: Боткинская, 9.

23 января, в связи с переформированием полка, был издан приказ № 24, согласно которому прапорщик Н.С. Гумилев был прикомандирован к корпусному интенданту 28 корпуса для заготовки сена частям дивизии. В соответствии с распоряжением корпусного интенданта прапорщик Н.С. Гумилев был направлен в распоряжение 4-го уланского Харьковского полка, которым командовал полковник барон фон Кнорринг, на станцию Турцевич Николаевской железной дороги. В гусарский полк Н.С. Гумилев больше не попал, хотя и числился там еще очень долго. Н.С. Гумилев с полковником Никитиным командированы на станцию Окуловка Николаевской железной дороги для закупки фуража для дивизии. Срок командировки командиром гусарского полка подполковником Козловым определен до 22 марта. В этот же день командир 5-го Гусарского Александрийского полка полковник Коленкин отправил телеграмму в штаб 5-й кавалерийской дивизии дивизионному интенданту о том, что для покупки фуража назначен прапорщик Гумилев. В этот же день из штаба 5-й кавалерийской дивизии ушла телеграмма корпусному интенданту 28-го армейского корпуса: «Согласно телеграмме Начальника 28 Корпуса Д. 294 для заготовки сена ваше распоряжение командируется гусар прапорщик Гумилев».

И с конца января до середины марта 1917 года находился в Окуловке, где вместе со своим командиром заготавливал сено для полковых коней.

Во второй половине января Л. Рейснер писала Н. Гумилеву:

«… не сегодня-завтра начнется февраль. По Неве разгуливает теплый ветер с моря — значит, кончен год. (Я всегда год считаю от зимы до зимы) — мой первый год, не похожий на все прежние: какой-то большой, глупый, длинный… Милый Гафиз, как хорошо жить. Это, собственно, главное, что я хотела Вам написать...»

28 января прапорщик Н. Гумилев в Петрограде повстречался с командиром отдельного корпуса пограничной стражи генералом от инфантерии Пыхначевым и был арестован им «за неотдание чести» на сутки.

29 января инженер-генерал Н.И. Костенко выписал Николаю Степановичу предписание за № 2771:

«Предписываю Вам по освобождении из-под ареста немедленно отправиться на ст. Турцевич Николаевской ж. д. Для исполнения предписания корпусного интенданта XXVIII корпуса от 26 января за № 2027 и об отбытии мне донести».

1 февраля прапорщик Н. Гумилев включен в список офицеров полка, командированных в стрелковый полк. Однако Николай Степанович оставался весь месяц в Окуловке. приезжая в свободное время в Петроград, до которого было всего несколько часов ездьи В Петрограде останавливался у Срезневских, где в ту пору жила его жена.

6 февраля Н.Гумилев послал Рейснер открытку с изображением картины Л. Авилова «Гусары смерти в плену», издание журнала «Солнце России». Написал, что читает Прескотта, когда попадет в город, не знает, и послал ей только что написанный мадригал «Взгляните: вот гусары смерти!»; сообщил, что командировка на Салоникский фронт затягивается.

7 февраля его брат, поручик Д.С. Гумилев, принят на учет эвакуационного отдела в Петроградском округе Военно-санитарном управлении как присланный к 3-й категории 2-му разряду приказом по отделу № 29, зачислен в резерв чинов при Петроградском округе Военно-санитарном управлении с прикомандированием к эвакуационному отделу для письменных занятий. Приказ по Петроградскому округу о В оенно-санитарном управлении № 71.

9 февраля Н.Гумилев послал Л. Рейснер открытку с изображением «Платации риса», издание общины святой Евгении, сообщает, что он уже в Окуловке и его начальник — полковник Никитин — застрелился.

10 февраля Н.Гумилев в Петрограде вычитал и подписал корректуру поэмы «Мик» в журнале «Нива», однако издание так и не было осуществлено, видимо, в связи с начавшимися в стране переворотами и революциями.

17 февраля из полкового казначейства последовал запрос о Гумилеве в конно-саперную команду 5-й кавалерийской дивизии, которая запросила корпусного интенданта:

«Благоволите телеграфировать, находится командированный ваше распоряжение согласи: телеграмме 638 прапорщик Гусарского полка Гумилев, какие обязанности на него возложены, подпись капитан».

18 февраля из Управления корпусного интенданта получен ответ:

«Прапорщик Гумилев находится на станции Окуловка распоряжении подполковника Сергеева по заготовке фуража для корпуса… Временно исполняющий обязанности корпусного интенданта подполковник Гринев».

В тот же день А.А.подарила свою книгу «Четки», приехавшему к ней в гости Борису Анрепу с надписью: «И эти ЧЕТКИ Анрепу. Ахматова».

22 февраля Н.Гумилев отправил Л. Рейснер из Москвы открытку с репродукцией «Святой Софии» Г.Нарбута (издание журнала «Лукоморье»). На открытке он написал стихотворение «Канцона» («Бывает в жизни человека...»). Гумилев перечеркнул напечатанное на открытке стихотворение:

Сказал таинственный астролог:
«Узнай, султан, свой вещий рок,—
Не вечен будет и не долог
Здесь мусульманской власти срок.
Придет от севера воитель
С священным именем Христа —
Покрыть Софийскую обитель
Изображением креста».

23 февраля Н.Гумилев из Москвы послал Л. Рейснер открытку с репродукцией акварели Н. Самокшина «В австралийской деревне» (издание журнала «Лукоморье»). На открытке — канцона Гумилева «Лучшая музыка в мире — нема», позже вошла в его книгу «Костер» (1918) под названием «Канцона первая».

23 февраля он пишет стихотворения: «Канцона» («В скольких земных океанах я плыл...») и «Творчество» («Моим рожденные словом...»), опубликованы в журнале «Юг», № 2 за 1918.

25 февраля А.А.отправилась утром на Петербургскую сторону к портнихе шить платье. На Выборгскую сторону хотела нанять извозчика, но тот сказал ей: «Я, барыня, туда не поеду… На мосту стреляют».

Из дневника Лукницкого 4.04.1925
В дни февральской революции АА бродила по городу одна («убегала из дому»). Видела манифестации, пожар охранки, видела, как князь Кирилл Владимирович водил присягать полк к Думе, не обращая внимания на опасность, ибо была стрельба, — бродила и впитывала в себя впечатления.

26 февраля Гумилев позвонил жене и сообщил: «Здесь цепи, пройти нельзя, а потому я сейчас поеду в Окуловку...» Ахматова вспоминала, что к событиям февральской революции Гумилев проявил полное безучастие. О февральской революции 1917 года Николай Гумилев узнал в Окуловке, остался к ней равнодушным.

Февральская революция прошла мимо, Гумилев ее «не заметил».

Каждый свой выходной день он стремился в Петербург, благо Окуловка недалеко. «Петербург, — говорим Гумилев,- лучшее место земного шара». Службой был вполне удовлетворен, так как, поняв бессмысленность войны, разочаровавшись в ней еще на фронте, все свободное время старался уединиться: по-прежнему читал философию.

8 марта Н.Гумилев заболел, стал на учет в 134-й петроградский тыловой распределительный пункт и определен в 208-й петроградский лазарет, расположенный на Английской набережной, 48.

7 мая в удостоверении № 8354 сообщалось, что с тех пор он в полку больше не появлялся. Здесь продолжил работу над большой повестью «Подделыватели» («Веселые братья»), написал стихотворения «Мужик», «Ледоход». Начало повести успел прочитать Михаилу Лозинскому и жене. В «Мужике» поэт обрисовал облик убитого незадолго до этого Григория Ефимовича Распутина. М.Цветаева писала об этом стихотворении:

«Есть у Гумилева стихотворение „Мужик" — благополучно просмотренное царской цензурой — с таким четверостишием:

В гордую нашу столицу
Входит он — Боже, спаси!
Обворожает Царицу
Необозримой Руси.

Что в этом стихотворении? Любовь? Нет. Ненависть? Нет. Суд? Нет. Оправдание? Нет. Судьба. Шаг судьбы. Вчитайтесь внимательно. Здесь каждое слово на вес крови… Вот в двух словах, четырех строках, все о Распутине, Царице, всей той туче… Дорогой Гумилев, есть тот свет или нет, услышьте мою, от лица всей поэзии, благодарность за двойной урок: поэтам — как писать стихи, историкам — как писать историю, чувство истории — только чувство судьбы. Не „мэтр" был Гумилев, а мастер...»

19 марта Н.Гумилев принял участие в учредительном собрании литературного общества «Союз писателей». А. Блок вернулся из армии в Петроград, и для него на этом война закончилась.

22 марта Гумилев был в гостях у Ф. Сологуба и прочитал ему пьесу «Дитя Аллаха».

23 марта Н.С.Гумилева за боевые отличия представили к награждению орденом Святого Станислава. В этот же день поэт встречался с поэтессойАнной Радловой и вписал ей в альбом стихотворение «Вы дали мне альбом открытый...».

24 марта Н.Гумилев записал в альбом А.А. акростих «Ангел лег у края небосклона...». Посетил 7-е собрание второго Цеха Поэтов, которое прошло у молодого поэта Михаила Струве.

25 марта Н.Н. Пунин записал после встречи с Н. Гумилевым в своем дневнике:

«Гумилев сказал: есть ванька-встанька, как ни положишь, всегда встанет; Пунина как НЕ поставишь, всегда упадет. Неустойчивость, отсутствие корней, внутренняя пустота, не деятельность, а только выпады, не убеждения, а только взгляды, не страсть, а только темперамент, не любовь, а только импульс… Замечание Н. Гумилева, в сущности, означает, что ках Пунина ни поставь, он никогда не будет порядочным буржуа в стиле Гумилева».

30 марта приказом по войскам 5-й армии № 269 Н.С. Гумилев награжден орденом Святого Станислава 3-й степени с мечами и бантом (приказ по гусарскому полку № 112) вместе с другими тремя офицерами полка: поручиком И. Вернеховским, корнетом Н. Лангеном, прапорщиком Ф. Гейне. 24 марта представление отправил командующему 5-й армией временно исполняющий должность начальника штаба полка штаб-ротмистр Ключевский.

Апрель. Николай Степанович в преддверии отъезда за границу оформился специальным военным корреспондентом газеты «Русская воля».

13 апреля А.А. на «Вечере свободной поэзии» в Тенишевском училище читала стихи. Был ли с ней сам Николай Степанович, находившийся в это время в Петрограде, достоверных данных нет.

18 апреля нота Милюкова — заявление о намерениях Временного правительства выполнять обязательства и продолжить боевые действия. Левые спровоцировали беспорядки в Санкт-Петербурге.

27 апреля в штаб дивизии пришла телеграмма: «Прошу телеграфировать Петроград мобилизационный, не встречается ли препятствий и удостаивается ли вами прапорщик Александрийского полка Гумилев к командованию состав наших войск Салоникского фронта. Начальник мобилизационного отделения ГУГШ (Главного управления Генерального штаба) полковник Саттеруп». Командир полка подполковник Козлов охарактеризовал прапорщика Н.Гумилева положительно.

29 апреля подал в отставку военный министр, а вскоре был отставлен и Милюков.

Апрель — май. Н.С. Гумилев в Петрограде жил у М Л. Лозинского и недолго — В меблированных комнатах «Ира». Его возмущение разладом, несобранностью, анархией в войсках — вообще военными делами и рутинным мышлением российского командования — росло. Постоянно повторял, что без дисциплины воевать нельзя. Решил хлопотать о переводе на союзный, южный фронт, где, как ему казалось, еще была дисциплина, — на Салоникский. Воспользовался содействием своего знакомого по прошлому петербургскому лазарету в 1915 году М.А. Струве, служившего в штабе, чтобы получить место специального корреспондента в газете «Русская воля», выходящей в Париже, с окладом 800 франков в месяц.

30 апреля командующий 5-й кавалерийской дивизией послал в мобилизационный отдел Главного управления Генерального штаба телеграмму, что командированию в состав войск на Салоникский фронт прапорщика 5-го Гусарского Александрийского полка Гумилев удостаивается и препятствий не встречается.

В тот же день Н.Гумилев встретился с А. Блоком.

2 мая Н.С.Гумилев командирован в распоряжение начальника штаба Петроградского военного округа для отправки на Салоникский фронт.

7 май Гумилеву выдано удостоверение № 8354 о материальном и денежном содержании в 5-м Гусарском Александрийском полку в связи с командированием на Салоникский фронт: «Дано сие… что он при этом полку удовлетворен:

  1. Жалованьем из оклада 732 рубля в год и добавочными деньгами из оклада 120 рублей в год по 1 мая 1917 года.
  2. Полевыми порционами по 3 рубля в сутки по 1 апреля и особыми суточными деньгами по 1 рублю в сутки по 8 марта 1917 года. (Прапорщик Гумилев 8 марта сего года эвакуирован по болезни и в полк не прибывал).
  3. На обмундирование в сумме 300 рублей...
  4. ...
  5. На теплые вещи в сумме 150 рублей.
  6. Военно-подъемными в сумме — 100 рублей.
  7. Дополнительным пособием в сумме 240 рублей.
  8. На вьюк в сумме 75 рублей. [...]
  9. ...
  10. На покупку лошади в сумме — 299 рублей.
  11. На покупку револьвера, шашки и других принадлежностей в сумме — 100 рублей...»

Подписали: временно командовавший полком подполковник Козлов, помощник по хозяйственной части подполковник Доможиров.

8 мая Н.Гумилев и А.А. встретились с Александром Блоком. Анна Андреевна подписала Александру Александровичу свою книгу «Четки»: «А.А. Блоку дружески Ахматова. 8 мая 1917».

8 мая согласно приказу № 139 5-го Гусарского Александрийского полка прапорщик Н.С. Гумилев, числившийся больным в Петрограде, поступил со 2 мая в распоряжение начальника штаба Петроградского военного округа для отправления на пополнение офицерского состава особых пехотных бригад Салоникского фронта.

10 мая в штаб Петроградского военного округа отправлен послужной список прапорщика гусарского полка Н.Гумилева, с того времени поэт значился в графе «находящиеся в постоянной командировке».

до 15 мая Н. Гумилев стал парижским корреспондентом новой газеты «Русская воля» (газета начала выходить 15 декабря 1916 года) с окладом в месяц 800 франков.

15 мая Н.С. Гумилев выехал из Петрограда в Париж. На вокзал его провожала жена, А.А… Гумилев был оживлен, взволнован и, очевидно, доволен тем, что покидает надоевшую ему застойную армейскую обстановку, говорил, что, может быть, попадет в Африку...

17 мая прапорщик Н.Гумилев командирован в действующую армию на Салоникский фронт.

20 мая  Гумилев прибыл в Стокгольм.

30 мая он послал Ларисе Рейснер шведскую открытку с портретом актера. На открытке подписывает стихотворение «Швеция» (вошло потом в сборник «Костер» (1918) со словами «Привет и извинения за такие стихи»).

Весной Н.Гумилев написал стихотворение «Осень» («Оранжево-красное небо...) и стихотворение «Девушка» («Ты говорил слова пустые...»).

Стихотворение написано под влиянием чувств, которые в то время поэт испытывал к Ларисе Рейснер. Она в то время ходила на Каменный проспект, где был часовня с тремя святыми Николая-угодника, и ставила им свечи. В одном из них Гумилеву она сообщала: «Ваш угодник очень разорителен: всегда в нескольких видах, еще складной с цветами и большим полотенцем». Это часовня храма Иоанна Предтечи архитектора Ю.М. Фельтена. Храм был связан с именем Г.Р. Державина А.С. Пушкина.

Май — июнь*. Поэт побывал в Христиании, Бергене, Лондоне.

* В соответствии с принятой традицией, все даты после мая 1917 года указываются по новостилю

5 июня Н.Гумилев через Осло прибыл в Берген. Последнее из известных, опубликованных писем Н.С. Гумилева Ларисе Рейснер из Бергена — открытка с видом Норвегии. Сообщил, что едет в Лондон, что Норвегия не понравилась, и посоветовал Рейснер не заниматься политикой.

Написал в июне стихотворение «Норвежские горы».

С 10 по 20 июня Н.Гумилев пароходом добрался до Лондона.

20-21 июня он в Лондоне. По рекомендации петербургского знакомого, близкого друга Ахматовой, художника Бориса Васильевича Анрепа, Гумилев остановился у английского писателя Бекгофера и в течение двух недель знакомился с Лондоном, встречался с писателями Честертоном, Йейтсом, Гарднером. Дал интервью английскому журналу, получил предложение написать о русской поэзии, запланировал большую антологию русской поэзии для издания в Лондоне. Занимался английским языком.

Борис Анреп, специализировавшийся на мозаике, был единственным знакомым Гумилева в Лондоне. В 1912 году Анреп организовал русский отдел на Второй постимпрессионистской выставке в Лондоне и написал вступление к русскому разделу каталога; он был также автором обзорной статьи по выставке в «Аполлоне». Имея доступ к элитарным художественно-литературным кругам Лондона, Анреп ввел и Гумилева в этот мир. Через него Гумилев познакомился с Роджером Фрайем, известным английским критиком и художником, статьи которого печатал «Аполлон».

24 июня 8 тысяч солдат 1-й бригады в лагере Ла-Куртин, стоявшей в департаменте Крез на юго-западе Франции, создали собственный Совет и потребовали вернуть их Россию.

26-27 июня Н.Гумилева в Лондоне Б. Анреп свозил к леди Оттолайн Моррел, которая собирала кружок в своем доме в Гарсингтоне Мэноре (Оксфордшир), где собирались известные литераторы и художники (О. Хаксли, В. Вульф, Б. Рассел, Д.Х. Лоуренс). Олдос Хаксли писал в сво дневнике:

«Я встречался с известным русским поэтом Гумилевым… Мы с большим труд объяснились друг с другом по-французски, языке, на котором он говорит… Он… дово интересен и приятен».

28 июня Н Гумилев дал интервью в Лондоне Карлу Бехгоферу (опубликовано еженедельнике «The New Age»).

В июне Н.Гумилев в Лондоне на приеме в доме леди Джулиет Дафф беседовал с Честертоном, который оставил об этой встрече свои воспоминания.

В конце июня Николай Гумилев написал из Лондона письмо Михаилу Лозинскому и сообщил, что просидел две недели в Лондоне, дал интервью литературной газете, «пришел на помощь одному переводчику в составлении антологии современных русских поэтов». Одновременно поэт обратился с просьбой прислать ему книги В. Иванова, А. Белого, О. Мандельштама, М. Лозинского, В. Ходасевича, Н. Клюева и его книги «Чужое небо», «Колчан», а также оттиск «Дитя Аллаха», декабрьскую книгу журнала «Русская мысль» со статьей В.М. Жирмунского и «Аполлона» со статьями об акмеизме. В письме послал записанное в июне того же года стихотворение «На Северном море» с тем, чтобы Михаил Леонидович передал его для «Аполлона» С. Маковскому. Однако впервые стихотворение было напечатано только в книге «Костер» в 1922 году в Берлине.

Июнь, конец — начало июля. Н. Гумилев написал стихотворения: «Прапамять», «Песенка» («Ты одна благоухаешь...»), «Предзнаменование».

1 июля завершилось путешествие поэта через Финляндию, Швецию, Норвегию и Англию. Н.С. Гумилев прибыл в Париж.

2 июля Гумилев прикомандирован в распоряжение представителя русских войск во Франции генерала Занкевича и поселился на rue Cambon (rue Pierre Charon, 59). В этом ему большую помощь оказали его друзья М. Ларионов и Н. Гончарова, которые свели поэта с полковником Соколовым и A.M. Поляковой. Те, в свою очередь, познакомили Николая Степановича с представителем Временного правительства при русских войсках Во Франции генералом М.А. Занкевичем. Вот как сам М.Ф. Ларионов вспоминал об этом:

«… Чтобы его [то есть Гумилева] оставить в Париже, я и Haт. Серг. [имеется в виду Гончарова] познакомили его с полковником Соколовым, который был для русских войск комендантом в Париже. Потом с Альмой Эдуардовной Поляковой (вдовой банкира), которая была большой приятельницей генерала Занкевича, наведывающего отправкой войск,— и временно задержали Ник. Степ, в Париже. А позднее познакомили его с Анной Марковной Сталь и с Раппом. Рапп предложил ему место адъютанта при нем самом… Затем попросили Сергея Павловича Дягилева заказать ему что-либо (как либретто) для балета. Дягилев сказал, чтобы тему мы сами нашли… Все полтора месяца, пока балет был в Париже, мы брали Ник. Степ. каждый вечер с собой в театр Шатлэ, где давались балетные русские спектакли. Тогда Ник. Степ. и предложил для моей постановки „Гондлу", а для Натальи Сергеевны новую вещь — „Феодору". Теперь вспоминаю более ясно, что он посетил Париж во время стоянки его судна в французском порту (думаю, Гавре). Из Франции брали пассажиров, которые направлялись в Россию (в Мурманск). Ник. Степ, в это время несколько раз ходил в картье Пантеона на улицы Ульм, Гайлюсак, Муфтар — место, с которым он был связан с самых первых своих поездок в Париж..»

Июль. Париж. Н. Гумилев писал в письме жене из Парижа:

«… привет… мой, Анрепа, Вадима Гарднера и Бехгофера. Не правда ли, букет имен… Я живу отлично, каждый день вижу кого-нибудь интересного… пишу стихи (устраиваю), устанавливаю литературные связи… Анреп занимает видное место в комитете и очень много возится со мной. Устраивает мне знакомства, возит по обедам, вечерам. О тебе вспоминает, но не со мной. Так, леди Моррел, дама-патронесса, у которой я провел день под Оксфордом, спрашивала, не моя ли жена та интересная, очаровательная и талантливая поэтесса, о которой ей так много говорил Анреп… Бехгофер (англичанин из „Собаки") пригласил меня остановиться у него… недурно говорит по-русски и знакомит меня с поэтами… Сегодня я буду на вечере у Иейтса, английского Вячеслава. Мне обещали также устроить встречу с Честертоном, которому, оказывается, за сорок и у которого около двадцати книг. Его здесь или очень любят, или очень ненавидят — но все считаются. Он пишет также и стихи, совсем хорошие. Думаю устроить, чтобы гиперборейские издания печатались после войны в Лондоне, это будет много лучше и даже дешевле. Здесь книга прозы, 300 стр. 1000 экз. на плотной бумаге и в переплете стоила еще совсем недавно 500 р.». В это время Н. Гумилев жил на Rue Galilee в ой с одноименным названием.


14 июля (н. ст.). В русские войска во Франции приказом Керенского был назначен для наведения порядка комиссар Временного правительства эмигрант Евгений Рапп, который уже в июле написал прошение военному министру о том, чтобы ему офицером для поручей оставили Н.Гумилева и предоставили последнему содержание по штатам Тылового управления в Париже. Генерал Занкевич, не дожидаясь официальных разрешений, оставил своим распоряжением Гумилева офицером для поручений при комиссаре Раппе.

18 июля командир 5-го Гусарского Александрийского полка отправил рапорт начальнику дивизии с просьбой ускорить перевод Гумилева (он все еще значился в списках полка, хотя уже был в Париже).

20 июля генерал Занкевич отправил в Россию телеграмму об оставлении Гумилёва в Париже.

22 июля А.А., находившаяся в ту пору в Слепнево, пишет М. Лозинскому:

«Деревня — сущий рай. Мужики клянутся, что дом (наш) на их костях стоит, выкосили наш луг, а когда для разбора этого дела приехало начальство из города, они слезно просили: „матушка, барыня, простите, уж это последний раз!" Тоже социалисты...»

22 июля Е.Рапп ездил в лагерь Ла-Куртин на переговоры с мятежниками, вернулся, не достигнув никакого результата, переговоры зашли в тупик.

25 июля прапорщик Н.Гумилев приказом по русским войскам во Франции № 30 оставлен в г. Париже, в распоряжении представителя Временного правительства генерала Занкевича и находился в составе управления военного комиссара Временного правительства при русских войсках во Франции Е.И. Раппа.

26 июля отношение отрядного комитета русских войск во Франц делопроизводителю 1-го маршевого батальона № 214:

«Прошу сегодня же прислать в отрядный комитет аттестат на все виды довольствия и причитающиеся деньги мл. ун. Александру Евграфову, каковые будут переданы ему через офицера особых поручений военном комиссаре Раппе поручика Гумилева».

Гумилев назван поручиком ошибо Евграфов был членом Отрядного комитета русских войск во Франции.

31 июля А.А. сообщила М. Лозинскому из Слепнева:

«… крестьяне обещали уничтожить Слепневскую усадьбу 6 августа, потому что это местный праздник и к ним приедут „гости". Недурной способ занимать гостей».

В конце июля — началк августа Н.Гумилев написал стихотворение «Эзбекие» автобиографического плана.

1 августа прапорщику Н. Гумилеву выдан пропуск для передвижений по железной дороге внутренней зоны Франции. Гумилев выехал в лагерь.

Лето. Париж. Н.Гумилев страстно влюбился в Елену Карловну Дюбуше, которая жила в тупике близ улицы Декамп. Юная красавица, полурусская-полуфранцуженка, из обедневшей интеллигентной семьи. Гумилев называл ее Голубой звездой. Всю зиму он добивался взаимности, пленял своей страстью «без меры», любовью-«безумием», писал ей в альбом любовные объяснения в стихах. Некоторые вошли в посмертный сборник, изданный в 1923 году и названный составителем «К Синей звезде».

Елена оказалась вполне «земной». Поэту она предпочла американского богача и уехала с ним в Америку.

Елена Карловна дю Буше «Синяя звезда»

Из воспоминаний С. Маковского: «.независимо даже от силы его чувства к «Синей звезде» эта неудача была для него не только любовным поражением, она связывалась с его предчувствием близкой и страшной смерти:

Да, я знаю, я вам не пара,
Я пришел из другой страны...

… Любовная неудача больно ущемила его самолюбие, но, как поэт, как литератор прежде всего, он не мог не воспользоваться горьким опытом, дабы подстегнуть вдохновение и выразить в гиперболических признаниях не только свое горе, но горе всех, любивших неразделенной любовью.Известно несколько вариантов рукописи «К Синей Звезде». Один вариант был подарен самой Елене Карловне, и список его на сегодняшний день неизвестен. Уезжая из Лондона в 1918 году, Н.С. Гумилев оставил Б. Анрепу на хранение альбом со стихами, который потом попал к Г.П. Струве,— здесь стихи и переводы, написанные поэтом в 1917—1918 годах, собранные в один альбом перед отъездом на родину.

Тогда же Гумилев написал записку о возможности использования туземных солдат.

Вторая половина года. Н. Гумилев часто встречался со своими друзьями — художниками Натальей Гончаровой и Михаилом Ларионовым, писал стихи, вошедшие потом в его сборники «Костер» и «К Синей Звезде».

5 августа его брат, поручик Д.С. Гумилев, по выдержании приемного испытания, с разрешения Управления военным министерством зачислен слушателем младшего курса Александровской Военно-юридической академии.

11 августа генералом Занкевичем была получена телеграмма генерала Романовского, в которой тот сообщал о согласии военного министра оставить Гумилева в Париже, однако окончательное утверждение Гумилева в должности офицера по поручениям было получено только в октябре 1917 года, перед самым октябрьским переворотом.

12 августа в Париже в Доме Русского солдата прошло литературное утро, на котором должен был выступать Н. Гумилев, но, как позже сообщила газета «Русский солдат — гражданин во Франции», поэт был неожиданно вызван из зала по срочному делу.

Июнь — сентябрь. Восстание на юге Франции русских солдат 1-й бригады в лагере Ла-Куртин в департаменте Ле-Крез. Гумилев принял участие в подавлении восстания. Переговоры окончились безрезультатно, мятеж был подавлен артиллерийским огнем. В итоге девять убитых, 49 раненых. Руководители мятежа были посажены в тюрьму Бордо на острове Экс, а участники восстания без оружия содержались в лагере Ла-Куртин. Гумилёв к восставшим относился отрицательно, о чем свидетельствуют черновики донесений, написанные рукой прапорщика Гумилева.

16 августа А.А. Гумилева (Ахматова) писала М. Лозинскому:

«… Единственное место, где я дышала вольно, был Петербург. Но с тех пор, как там завели обычай ежемесячно поливать мостовую кровью сограждан, и он потерял некоторую часть своей прелести в моих глазах».

18 августа в газете «Русский солдат — гражданин во Франции», № 21, появилась заметка «Литературное утро в „Доме Русского солдата"», в которой писалось:

«В программе стояли имена еще двух известных русских поэтов: Н. Минского и Н. Гумилева, находящихся в настоящее время в Париже. Но, к сожалению, г. Минский в этот день был на фронте, а г. Гумилев присутствовал, но неожиданно был вызван по спешному делу, о чем публика сожалела».

До 20 августа прапорщик Н. Гумилев отправил отношение председателю Отрядного комитета прапорщику Джинория:

«По поручению Военного комиссара Временного правительства прилагаю 142 экземпляра книжек „Социалистическая партия и цели войны" и 142 экземпляра „Эльзас-Лотарингия" и 30 экземпляров „Французская революция и русская революция" для раздачи солдатам отряда во Франции. Приложение: упомянутое. Подпись». 

21 августа Н.Гумилев готовил приказ военного комиссара Временного правительства Е.И. Раппа по русским войскам во Франции № 58 о посещении последним дивизии и выводах.

25 августа Евгений Рапп поручил прапорщику Н. Гумилеву разобраться с хозяйственно-административной частью дел выходившей во Франции газеты «Русский сoлдат — гражданин во Франции», так как выход ее оплачивало Временное правительство.

27 августа Н.Гумилев готовил предписание военного комиссара Е.И. Раппа депутации 2-й особой артиллерийской бригады о переговорах с солдатами лагеря Ла-Куртин.

29 августа Н.Гумилев записал телефонограмму генерала М.А. Занкевича генерал Комби о плане подавления восстания солдат в лагере Ла-Куртин.

В конце августа был олучен приказ восстановить порядок в лагере Ла-Куртин. В соответствии с приказом генерал-майор Беляев формирует сводный отряд для подавления бунта. Гумилев вместе с Раппом участвовал в переговорах с бунтовщиками.

Август — сентябрь. Вышла арабская сказка Н. Гумилева «Дитя Аллаха» с тремя рисунками художника Павла Кузнецова отдельным оттиском «Аполлона» (№ 6-7, с. 17—57). По некоторым данным, этот номер журнала, который был последним «Аполлоном», вышел уже весной 1918 года. В этом номере «Аполлона» была опубликована одна самых прекрасных дореволюционных рецензий на произведения Н. Гумилева (с. 68 М.М. Тумповская проанализировала книгу Н.С. Гумилева «Колчан».

Осень. Н. Гумилев начал работать над драмой «Отравленная туника».

1 сентября прекращена подача продуктов бунтовщикам в лагерь Ла-Куртия

2 сентября прапорщик Н.Гумилев прибыл в лагерь Ла-Куртин с полномочиями от Евгения Раппа. Встречается с руководителями бунта 1-й бригады на границе лагеря в местечке Ла-Куртин. После переговоров вместе с председателем Совета Глобу и ещё тремя членами этого Совета отправился к Е. Раппу. Комиссар Временного правителн вручил бунтовщикам ультиматум генерала Занкевича о немедленном прекращении бунта и сдаче оружия. Однако бунтовщики отказались выполнить условия ультиматума.

3 сентября генерал Занкевич отдал приказ открыть по лагерю Ла-Куртин бег. артиллерийский огонь, чтобы вразумить бунтовщиков сложить оружие добровольно.

В тот же день Н.Гумилев составил черновик приказа военного комиссара Временного правительства Е.И. Раппа по русским войскам во Франции № 58 о посещении дивизии и выводах, но к этому времени генерал Занкевич уже дал приказ подавить бунт силой.

4 сентября по лагерю был открыт интенсивный артиллерийский огонь. Н.Гумилёв наблюдал это спокойно. Известно только одно его выражение по этому поводу: «О, Господи, спаси Россию и наших русских дураков». В 11 часов 30 минут дня бунтовщики подняли белый флаг и заявили о капитуляции. Оставшаяся группа бунтовщиков откра ла интенсивный пулеметный огонь.

6 сентября полковник Жвадский подписал отношение помощника дежурного генерала Главного штаба начальнику 5-й кавалерийской дивизии о порядке исключения Н.С. Гумилева из списков 5-го Гусарского Александрийского полка, когда он давно нес службу в Париже.

В этот день в 9 утра мятеж солдат 1-й бригады в лагере Ла-Куртин, требовавших возвращения на родину, подавлен окончательно. Н. Гумилев помог составлять донос генералу Занкевичу для военного министра М.И. Терещенко. В качестве причины бунта поэт указал развернутую среди солдат пропаганду ленинско-махаевского толка.

Н. Гумилев после подавления бунта написал черновик хронологического обзора мятежа солдат 1-й особой пехотной бригады в лагере Ла-Куртин для представления Временному правительству за подписью генерала М.А. Занкевича и военного комиссара Временного правительства Е.И. Раппа.

11 сентября А.А. подписала А.С. Сверчковой, сестре мужа, вышедшую из печати в издательстве «Гиперборей» книгу стихотворений «Белая стая»: «Милой Шурочке в знак дружбы и любви Анна Ахматова. Слепнево, 11 сентября 1917».

В первой половине сентября А.А. вернулась из Слепнева в Петроград и поселилась у подруги Валерии Срезневской.

14 сентября Н.Гумилев написал из Парижа письмо Н.А. Энгельгардт.

15 сентября А.А.подарила свою новую книгу «Белая стая» другу семьи М. Лозинскому с надписью: «Михаилу Леонидовичу Лозинскому от его друга Ахматовой.  Малый дар за великий труд. 15 сентября 1917. Петербург».

После 16 сентября Н.С. Гумилев записал телефонограмму генерала М.А. Занкевича командиру 1-й особой артиллерийской бригады с благодарностью за успешные действия при подавлении восстания в лагере Ла-Куртин. Участвовал в сентябре в работе следственной комиссии и разборе солдатских дел.

21 сентября Н. Гумилев исключен из списков 5-го Гусарского Александрийского полка приказом № 28 на основании отношения помощника дежурного генерала Главного штаба полковника Жвадского начальнику 5 кавалерийской дивизии.

23 сентября (6 октября). Входящим номером 1986 из Петрограда пришло отношение из Главного управления Генерального штаба военному агенту во Франции графу А.А. Игнатьеву:

«Находящегося во Франции штабс-капитана Кикинадзе прошу безотлагательно отправить к месту назначения, также оставление прапорщика Гумилева в распоряжение комиссара Раппа мобилизационный отдел признает нежелательным и вновь просит о скорейшем направлении всех следующих...» Резолюция: «Копию комиссару Раппу».

26 сентября в адрес Отрядного комитета:«Прошу адресованные бумаги на имя военного комиссара присылать гае Pierre Charon, 59 прапорщик Гумилев».

26 сентября (9 октября). Состоялось заседание врачебной эвакуационной комиссии, которая приняла постановление о направлении прапорщика Н.С. Гумилева в госпиталь Мишле для исследования.

27 сентября Гумилев написал шутливый рапорт в стихах о своей деятельности «За службу верную мою...»

В сентябре Н. Гумилев подготовил хронологический обзор восстания солдат 1-й особой пехотной бригады в лагере Ла-Куртин для представления генералу М.А. Занкевичу и военному комиссару Е.И. Раппу.

1 (14) октября выписка из приказов по тыловому управлению русских войск во Франции. Приказ № 42. Париж. «… Объявляю при сем копию акта за № 1033 врачебно-эвакуационной комиссии о результате медицинского освидетельствования поименованных в этом акте воинских чинов. Акт № 1033. Врачебно-эвакуационная комиссия в заседании 26 сентября (9 октября) 1917 г. в помещении тылового управления русских войск во Франции постановила: 1. Офицер для поручений при комиссаре Временного правительства прапорщик Гумилев отправляется в госпиталь Мишле для исследования… Подписи поставили председатель врачебно-эвакуационной комиссии, доктор медицины Э. Ландау, члены доктора Д. Ярковский, Д. Клейман, депутат с военной стороны подпоручик Перников».

7 октября в Париж пришло отношение начальника политического управления военного министерства Шера представителю Временного правительства при русских войсках во Франции генерал-майору М.А. Занкевичу и военному комиссару Временного правительства Е.И. Раппу об утверждении Н.С. Гумилева в должности офицера для поручений при Е.И. Раппе.

В середине октября из Парижа Н. Гумилев написал письмо жене, объясняя, что долго не писал, так как ждал решения своей судьбы, и теперь сообщал, что остается в Париже в распоряжении наместника от Временного правительства. О своих делах далее поэт сообщает:

«Я по-прежнему постоянно с Гончаровой и Ларионовым, люблю их очень. Теперь дело: они хотят ехать в Россию, уже послали свои опросные листы, но все это очень медленно. Если у тебя есть кто-нибудь под рукой из мин. иностр. дел, устрой… Я здоров и доволен своей судьбой. Дня через два завожу постоянную комнату и тогда напишу адрес...»

(Ларионов и Гончарова в Россию не вернулись и умерли в эмиграции во Франции.) Указал свой адрес: Rue Cambon, Hotel Castille. Интересно, что именно там и жили тогда Михаил Ларионов и Наталья Гончарова. Друзья познакомили Гумилева с Сергеем Дягилевым, пригласили его на спектакли в театре Шатлэ. Дягилев заказал Гумилеву либретто для балета. Ларионов договорился с Гумилевым поставить балет «Гондла». Наталья Гончарова, узнав замысел новой трагедии Гумилева (он тогда работал над «Отравленной туникой»), предложила ему поставить балет из византийской жизни «Феодора». В архиве Михаила Ларионова сохранился рисунок, где Гумилев был изображен с С. Дягилевым и Г. Аполлинером. Однако планам Гумилева не суждено было сбыться из-за последующих событий. Ларионов и Гончарова рисовали поэта, Гумилев посвятил Ларионову и Гончаровой стихотворение «Пантум» и рассказ «Черный генерал». Наталья Гончарова написала триптих Гумилева: гусар, верхом на пушке, в Африке.

Михаил Ларионов вспоминал в начале 50-х годов о его встречах с Гумилевым в Париже (журнал «Мосты». Нью-Йорк, 1970. № 15): «… Мы с Николаем Степановичем видались каждый день почти до его отъезда в Лондон… Вначале многие стихи, написанные во Франции, входили в сборник, называемый „Под голубой звездой", — название создалось следующим образом. Мы с Николаем Степановичем прогуливались почти каждый вечер в Jardin des Tuileries. Вы Париж знаете, помните, недалеко от арки Carrousel, на дорожке, чуть-чуть вбок от большой аллеи стояла статуя голой женщины — с поднятыми и сплетенными над головой руками, образующими овал. Я, проходя мимо статуи, спросил у Н.С, нравится ли ему эта скульптура? Он меня отвел немного в сторону и сказал:
— Вот отсюда.
— Почему? — спросил я.— Ведь это не самая интересная сторона.
Он поднял руку и указал мне на звезду, которая с этого места как раз приходилась в центре овала переплетенных рук.
— Но это не имеет отношения к скульптуре.
— Да! Но ко всему, что я пишу сейчас в Париже „под голубой звездой."
Не думаю, чтобы кто бы то ни было мог бы быть для него такой звездой. Почти всегда, самое глубокое чувство, какое у Николая Степановича создавалось в любви к женщине, обыкновенно обращалось в ироническое отношение и к себе, и к своему чувству...» Однако в другом письме, ГЛ. Струве, Михаил Федорович пишет несколько иное: «..3. Стихотворения „К Синей Звезде" безусловно относятся к Елене Карловне Дюбуше, за которой Николай Степанович ухаживал — и это было известно. Насколько он сильно ею увлекался? Не знаю, думаю, ему нужно было,— он всегда склонен был увлекаться. Это его вдохновляло… Но Елена Карловна чужая невеста, это осложняло его чувства… Это ему давало новые ощущения, переживания, положения для его творчества, открывало для его поэзии новые психологические моменты. „Синяя Звезда" (Елена Карловна) была именно далекой и холодной (для него) звездой. „Под голубой звездой — это то, что он проектировал и как хотел назвать (как говорил, неоднократно, мне и Наталье Сергеевне) сборник стихов, посвященных парижскому пребыванию и написанных в Париже. Возможно, позднее эти чувства были пересилены другими чувствами, которые остались и вылились „К Синей Звезде",, Лод голубой звездой" звучит как место, в котором совершались известные происшествия и вещи. „К Синей Звезде" — там главным образом относящееся к ней (к Елене Карловне). Есть вещи, написанные раньше и включенные туда же, т. е. все, что даже косвенно касалось ее...». Такие противоречивые воспоминания оставил друг Н. Гумилева, художник Михаил Федорович Ларионов.
Известно несколько вариантов рукописи «К Синей Звезде». Один вариант был подарен самой Елене Карловне, и список его на сегодняшний день неизвестен. Уезжая из Лондона в 1918 году, Н.С. Гумилев оставил Б. Анрепу на хранение альбом со стихами, который потом попал к Г.П. Струве,— здесь стихи и переводы, написанные поэтом в 1917—1918 годах, собранные в один альбом перед отъездом на родину.

16 октября (28). Н. Гумилев написал отношение дивизионному интенданту 1-й особой пехотной дивизии:

«Больные солдаты госпиталя № 45 имеют большую нужду в сахаре, который им выдается в недостаточном количестве. Поэтому военный комиссар поручил мне просить Вас на имя доктора этого лазарета м-ль Гольдберг посылку в 30 кило сахара для раздачи его солдатам. Прапорщик Гумилев».

В ноябре А.А. на письме мужа написала матери поэта:

«Милая Мама, только что получила твою открытку от 3 ноября. Посылаю тебе Колино последнее письмо. Не сердись на меня за молчание, мне очень тяжело теперь...»

Вскоре Гумилёв перешёл в 3-ю бригаду. Однако разложение армии чувствовалось и там. Вскоре 1-я и 2-я бригада подняли мятеж. Он был подавлен, многих солдат депортировали в Петроград, оставшихся объединили в одну особую бригаду.

В ноябре — декабре. Н.Гумилев работал над переводами восточных поэтов. Эти стихи составили потом основу книги китайских стихов поэта «Фарфоровый павильон».

22 января 1918 года Анреп устроил его в шифровальный отдел Русского правительственного комитета. Там Гумилёв проработал два месяца. Однако чиновничья работа не устраивала его, и 10 апреля 1918 года поэт отбывает в Россию. Друзьям, которые пытались его отговорить, Гумилёв сказал: «Я думаю, что большевики не опаснее львов!»

 

В течение 1917 года написано:

  • 6 февраля на открытке, посланной Л. М. Рейснер в Петроград, написал шуточное стихотворение «Взгляните: вот гусары смерти...».
  • 23 февраля на открытке, посланной в Петроград Л. М. Рейснер, написано стихотворение «Канцона» («Лучшая музыка в мире нема...»), являющееся первым вариантом стихотворения «В скольких земных океанах я плыл...».
  • Вторая половина марта, апрель — в лазарете написаны стихотворения: «Мужик», «Ледоход», «В скольких земных океанах я плыл...», начата повесть из русского быта — «Подделыватели».
  • В мае Н.Гумилев написал стихотворение «Анне Радловой» (Анна Радлова — урожденная Анна Дмитриевна Дармолатова), одной из самых красивых женщин Петербурга начала XX века, замученной большевиками в 1949 году в концлагере.
  • От 15 мая до начала июня — в дороге написаны стихотворения: «Стокгольм», «Швеция», «Норвежские горы», «Так вот и вся она, природа...» (окончено в Лондоне), «На Северном море».
  • 2 июня Н.Гумилев прибыл в Стокгольм. Написал стихотворение «Стокгольм»
  • Июнь. Н. Гумилев в Лондоне написал стихотворение «Природа» («Так вот и она, природа...»).
  • Июнь. Н. Гумилев написал стихотворения «Утешение», «Купание».
  • Июнь, конец. Н. Гумилев написал стихотворение «В Бретани».
  • Июль. Н. Гумилев написал стихотворения: «В этот мой благословенный вечер «Еще не раз вы вспомните меня...», «Так долго сердце боролось...», «Отвечай мне, картонажный мастер...», «На путях зеленых и земных...», «Временами, не справясь с тоскою (последнее стихотворение, по свидетельству дочери М.М. Тумповской — М.Л Козыре было посвящено ее матери Маргарите Мартемьяновне (1891—1943)), «Хокку» (« девушка с газельими глазами...»), «Мы в аллеях светлых пролетали...», «Из букета цел сиреней...», «Роза» («Цветов и песен благодатный хмель...»), «Вероятно, в жизни предь щей...», «Пролетела золотая ночь...», «Я вырван был из жизни тесной...», «Самофракий Победа», «Телефон» («Неожиданный и смелый...» — сначала посвящает О.Н. Гильдебрандт-Арбениной с первой строкой «Женский голос в телефоне, // Упоительно-белый...», затем с переделанной первой строкой: «Неожиданный и смелый // Женский голос в телефоне...» Е.К. Дюбуше), «Я и вы» («Да, я знаю, я вам не пара...»), «Дремала душа, слепая...», «Много есть людей, что полюбив...», «Канцона» («Храм Твой, Господи, в небесах...»), «Мой альбом, где страсть сквозит без меры...», «Однообразные мелькают...».
  • Во вторую половину года в Париже написан пантум «Гончарова и Ларионов».
  • Июль.  в Париже написан рассказ «Черный генерал», посвященный Н. С. Гончаровой.
  • Книга «К Синей Звезде». В нее вошли следующие стихотворения и переводы: «Из букета целого сиреней...», «Много есть людей...», «Мы в аллеях светлых пролетали...», «Вероятно, в жизни предыдущей...», «Мой альбом, где страсть...», «Цветов и песен благодатный хмель...», «Застонал я от сна дурного...», «Лишь черный бархат, на котором...», «Пролетала золотая ночь...», «Об озерах, о павлинах белых...», «Однообразные мелькают...», «Неожиданный и смелый», «Отвечай мне, картонажный мастер...», «Дрема¬ла душа, как слепая...», «В час моего ночного бреда...», «Да, я знаю, я вам не пара...», «Я вырван был из жизни тесной...», «Храм Твой, Господи, в небесах...», «В этот мой благословенный вечер...», «Луна восходит» (перевод), «Еще не раз вы вспомните меня...», «Так долго сердце боролось...», «Я говорил: „Ты хочешь, хочешь?."», «Эзбекие», «Ты не могла иль не хотела...», «Нежно-небывалая отрада...», «С протянутыми руками», «Ты пожалела, ты простила...», «О тебе, о тебе, о тебе...», «Не всегда чужда ты и горда...», «Неизгладимы, нет, в моей судьбе...», «Временами, не справясь с тоскою...», «На путях зеленых и земных...», «Так, вот платаны, пальмы...» (отрывок из трагедии «Отравленная туника»). Согласно версии составителей полного собрания сочинений Н.С. Гумилева (М.: Воскресенье, 1999), это авторская версия рукописи «К Синей Звезде». В лондонский альбом Гумилева, попавший к Г.П. Струве, вошло 76 стихотворений в следующем порядке: «Змей», «Андрей Рублев», «Деревья», «Городок», «Второй год», «Детство», «Перед ночью северной, короткой...», «Юг», «Мужик», «Рабочий», «Ледоход», «Канцона первая», «Осень», «Природа», «Девушка», «Швеция», «Стокгольм», «Норвежские горы», «Утешение», «Купание», «Рыцарь счастья», «На Северном море», «Прапамять», «Песенка», «В Бретани», «Предзна¬менование», «Кокку», «Мы в аллеях светлых пролетали...», «Из букета целого сиреней...», «Роза», «Сон», «Позор», «Пролетала золотая ночь...», «Аннам», «Телефон», «Я вырван был из жизни тесной...», «Самофракийская Победа», «Дом», «Соединение», «Я и вы», «Дремала душа, как слепая...», «Лишь черный бархат, на котором...», «Много есть людей, что полю¬бив...», «Канцона вторая», «Отражение гор», «Отвечай мне, картонажный мастер...», «На путях зеленых и земных...», «Фарфоровый павильон», «Три жены мандарина», «Природа», «Поэт», «Луна на море», «Дорога», «Девушки», «Лаос», «Яха», «Девочка», «Детская песенка», «Эзбекие», «Творчество», «Странник», «Счастье», «Я говорил: „Ты хочешь, хочешь?»**», «Пре¬дупреждение», «Я, что мог быть лучшей из поэм...», «Два Адама», «Рассыпающая звезды», «Ты не могла иль не хотела...», «Нежно-небывалая отрада.»», «О тебе. Ангел боли», «Канцона третья», «Неизъаадимы, нет, в моей судьбе...», «Среди бесчисленных светил...», «Ты пожалела, ты простила...», «Приглашение в путешествие». В содержании Гумилев указал 70 стихотворений. Шесть стихотворений: «Купание», «Рыцарь счастья», «Прапамять», «Два Адама», «Богатое сердце», «Ночь» — поэт пропустил. Часть стихотворений Николай Степанович включил потом в книгу «Костер» и «Фарфоровый павильон».

 

  • Ноябрь, 4 (17). В № 98 газеты «Русский солдат — гражданин во Франции» (Париж) Н. Гумилев опубликовал рецензию на книгу стихов Никандра Алексеева «Венок павшим». (Склад издания: 17, rue Cujas, Paris.)


Напечатано:

  • В начале 1917 года вышел альманах «Тринадцать поэтов» со стихами Н. Гумилева
  • 1 января Рындюк В. Русская поэзия в 1916 году // Приазовский край. 1917. № 1. С. 2.
  • Январь. Журнал «Русская мысль», № 1, с. 67-97. Была напечатана дран Н. Гумилева «Гондла».
  • Январь. В № 1 альманаха «Творчество» напечатано стихотворение Н. Гумилев «Любовь весной» («Перед ночью северной, короткой...»). Напечатано без названия. Аля манах печатался в Москве и Петрограде.
  • Январь, 7. В журнале «Книжная летопись», № 1, помещено сообщение о выходе в свет в издательстве «Гиперборей» книги жены Гумилева «Четки», 4-е издание. Книга была отпечатана в типографии «М. Якушев и **Ко» по адресу: Невский проспект, 106, в количестве 2000 экземпляров.
  • Январь. Выгодский Д. Поэзия и поэтика: Из итогов 1916 г. («Колчан» Н. Гумилева) // Летопись. 1917. № 1. С. 248—258.
  • Стихотворения: «Перед ночью северной, короткой...» (альм. «Творчество», кн. 1, Пг.); «Ледоход» и «Оранжево-красное небо...» (сб. «Тринадцать поэтов». Пг.).
  • Отрывок из поэмы «Мик и Луи» (жур. «Аргус», № 9—10).
  • Ноябрь. В журнале «Аполлон» вышла пьеса-сказка Н. Гумилева «Дитя Аллаха» с иллюстрациями П. Кузнецова.  (Аполлон, № 6—7). Вскоре вышла отдельным оттиском в «Аполлоне».
  • 22 декабря 1917 года в журнале «Русская мысль», № 1, была напечатана драматическая поэма в четырех действиях «Гондла». Гумилев назвал «Гондлу» драматической поэмой, и этим он все объяснил. Что главное для него? Непримиримость зла и добра, но и невозможность лишить человека единственного его оружия, его защиты — чести, гордости, достоинства. И еще-то, что у человека всегда есть выход и надежда — уйти в мир иной. Но «та жизнь» будет чиста, светла и прекрасна настолько, насколько человек был чист и светел в жизни этой. И такой выход, такой уход — торжество победы над злом и несправедливостью.

 

О Гумилеве в 1917 году

  • М. Тумповская. «Колчан» Н. Гумилева (Аполлон, № 6-—7). Д. Выгодский. Поэзия и поэтика. Обзор (Летопись, № 1). Упо¬минания о «Колчане».
    Л. Рейснер. Рецензия на «Гондлу» (Летопись, № ?)4
  • Гурвич И. Ласкающие стрелы. «Колчан» Н. Гумилева: Рец. // Изв. книжного магазина т-ва М.О. Вольфа. 1916. № 2. С. 46—47.
  • 16 января Жирмунский В. Георгий Иванов. Вереск: Рец. // Русская воля. Пг., 1917. № 15. С. 7. Упоминание о Н. Гумилеве.
  • 1 апреля «Русское слово», с. 3. Напечатано стихотворение А. Ахматовой, обращенное к Н.С. Гумилеву. «А! Это снова ты. Не отроком влюбленным...».
  • Соловьев В.Н. Петроградские театры // Аполлон. 1917. № 4—5. С. 80—81. О пьесе Н. Гумилева «Дитя Аллаха».

 

Источники:

  1. Гумилевы. 1720-2000. Семейная хроника. Летопись жизни и творчества Н. С. Гумилева. XX столетие. Родословное древо
  2. Лукницкий П. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой, 1924-25 г, Том 1, Paris, 1991; 1926-27 г, Том 2, Москва, 1997
  3. Н.Гумилев и А. Ахматова по материалам историко-литературной коллекции П.Лукницкого. СПб, 2005

 

Рейтинг: 0 Голосов: 0 6272 просмотра
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!