Навигатор по сайту Туристу Энциклопедия Царского Cела Клубы Форумы Доска объявлений


Авторизация
Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?

Боткины

В трагическом июле 1918 года вместе с царской семьей был расстрелян доктор Евгений Сергеевич Боткин. Последний русский лейб-медик, он был одним из представителей большой купеческой фамилии, сыгравшей заметную роль в истории и культуре России XIX – начала XX века. Такие семьи – «золотой фонд» русской нации.

Фотоальбом семьи Боткиных

Воспоминания Татьяны Мельник-Боткиной

 

Петр Боткин и сыновья

Родом Боткины были из посадских людей города Торопца Тверской области. В старину Торопец процветал. Он лежал на пути из Новгорода и Пскова в Москву, в Киев, на Волгу и далее в восточные страны, куда ходили русские купцы с караванами. Однако после основания Петербурга городок захирел. Торговые люди стремились перебраться из него в более развитые области. Так, в 1791 году Конон Боткин и его сыновья Дмитрий и Петр переселились в Москву. В то время они имели собственную текстильную фабрику, а текстильное производство всегда было экономическим профилем Москвы.

Однако в первопрестольной боткинское фамильное дело неожиданно повернулось в иную сторону. Москва в ту пору увлекалась чаем.

История русского чайного дела началась еще в конце XVII века, когда был подписан торговый договор с Китаем. На протяжении столетия чай был очень дорог, и потому его пили мало. Но с конца XVIII столетия потребление чая неуклонно растет. Сам А. Суворов был в числе его горячих поклонников. Молодой Петр Кононович Боткин угадал «чайную перспективу» в Москве и, записавшись в московское купечество, в 1801 году основал фирму, которая занималась оптовой чайной торговлей. Для уменьшения цены на товар он завел собственную закупочную контору в Кяхте и покупал у китайцев чай в обмен на свой текстиль, поскольку Китай признавал только меновую торговлю. Скоро его фирма стала крупнейшим и самым известным поставщиком китайского чая в Москве. Боткины, как и Перловы, относились к числу не только богатейших, но и старейших в Москве чаеторговцев, тогда как их именитые конкуренты – Губкины, Поповы, Высоцкие – начали свое чайное дело намного позднее.

«Чайные короли» Боткины овладевали новыми чайными рубежами, не держась за «старинку». Когда в середине XIX века правительство решило завозить английский чай через западные границы империи, Боткины завели собственную закупочную контору в Лондоне и одними из первых привезли в Москву диковинный индийский и цейлонский чай, освоенный англичанами. Эксперимент был рискованным, ибо Москва всегда отдавала предпочтение китайскому чаю. Вскоре на чайный рынок хлынули всевозможные подделки, но боткинский чай оставался всегда чаем высшего качества. Иван Шмелев приводит прибаутку, с которой подавали элитный боткинский чай: «Кому – вот те на, а для вас – господина Боткина! Кому пареного, а для вас – баринова!».

«Чайное благополучие» Боткиных дало возможность встать на ноги всем членам этой огромной семьи.

От двух браков у Петра Кононовича было девять сыновей и пять дочерей. После Отечественной войны 1812 года он купил особняк на Земляном валу, 35. Дом этот чудом уцелел, и его теперь украшает мемориальная доска в память о том, что именно здесь в сентябре 1832 года родился Сергей Петрович Боткин, светило русской медицины. Интересно, что в этих же краях появился на свет и провел детство другой великий русский врач – Николай Пирогов, будущий учитель доктора Боткина. Он даже ходил на Верхнюю Сыромятническую улицу в то самое училище Кряжева, в котором позднее учился и Василий Боткин, старший брат Сергея Боткина. А приходской церковью Боткиных, вероятно, была Троицкая церковь в Сыромятниках, близ Курского вокзала, снесенная большевиками.

 

В том же 1832 году вскоре после рождения сына Сергея, который был его одиннадцатым ребенком, Петр Кононович купил новую большую усадьбу в Петроверигском переулке, 4 – настоящее родовое гнездо. Боткины успели застать легендарную Петроверигскую церковь, оставившую имя переулку. Деревянный храм был основан в 1547 году по приказу Ивана Грозного, в память о дне его венчания на престол, которое состоялось в праздник Поклонения честным веригам апостола Петра. Каменный же храм выстроил своим коштом боярин И.Д Милославский в 1669 году, поскольку свадьба царя Алексея Михайловича с его дочерью Марией Милославской тоже была отпразднована в этот день. Древняя церковь пережила нашествие Наполеона, но была упразднена в 1840 году. И приходским храмом Боткиных стала церковь Успения Пресвятой Богородицы на Покровке – любимая церковь Ф.М. Достоевского.

И сам дом, который купил Боткин, уже был исторической достопримечательностью Москвы. В начале XIX века здесь жила семья Ивана Петровича Тургенева, дальнего родственника писателя и директора Московского университета. В гости к нему хаживали Жуковский и Карамзин. Его сыновья тоже остались в памяти русской истории: Николай Тургенев – один из первых русских теоретиков-экономистов, более известный по своему участию в движении декабристов; Александр – археограф и архивист, близкий знакомый А.С. Пушкина, которому выпала тяжкая доля сопровождать тело покойного поэта к месту погребения – в Святогорский монастырь.

Но вернемся к Боткиным. Как и в большинстве крепких купеческих семей, религиозному воспитанию детей в семье Боткиных уделялось первое внимание. И оно принесло свои плоды. Боткины были крупными благотворителями и устроителями храмов. Сам Петр Кононович много жертвовал на церкви, на сиротские приюты, получил за это орден св. Владимира и звание почетного гражданина. Примеру отца последовали дети.

Кстати, ни один из Боткиных не стал революционером. Даже известный публицист, «западник на русской подкладке» Василий Петрович Боткин, снискавший дружбу В. Белинского и А. Герцена, лично знакомый с Карлом Марксом, был яростным критиком «дикого» социалистического учения и противником внедрения марксизма в русскую рабочую среду.

В этой глубоко религиозной семье были заложены нравственные принципы человеколюбия, сострадания, помощи ближнему, трудолюбия и уважения к чужому труду. Да и сам отец проявлял достаточно уважения к своим детям, будучи суровым, но, в сущности, добрым человеком. Купец старой закалки не помышлял об университетах для своих детей, но отдавал их в престижные пансионы и не перечил дальнейшему выбору профессии.

Под влиянием сына Василия отец «терпел» в доме собрания интеллигентов, отчего боткинский дом не только был причислен к «самым образованным купеческим домам», но и стал одним из очагов московской культуры. Здесь гостили люди диаметрально противоположных взглядов и убеждений: Н.В. Гоголь (которому один из братьев Боткиных, Николай Петрович, впоследствии спас жизнь), А.И. Герцен, И.С. Тургенев, Л.Н. Толстой, актеры М.С. Щепкин, П.С.Мочалов. Тут имел свою последнюю московскую квартиру В.Г. Белинский, друг Василия Боткина. Ученое слово вызывало у Петра Кононовича уважение, и он выражал свое почтение к науке весьма своеобразно: когда в его доме поселился историк Т.Н. Грановский, старый купец отправлялся на Пасху поздравлять своего квартиранта с шляпой в руке, хотя никогда прежде перед учеными «шапки не ломал», а квартирант к тому же был намного его моложе.

После смерти Петра Кононовича в 1853 году старшие братья обеспечили всех членов семьи, кто не занимался чайным делом, и дружно выделили 100 тысяч рублей приданого для сестры Марии, которая в 1857 году вышла замуж за А.А. Фета: на эти деньги и было куплено поэтом имение в Орловской губернии. Другая их сестра, Екатерина Петровна, стала женой фабриканта Ивана Васильевича Щукина, так что знаменитый коллекционер французского импрессионизма Сергей Иванович Щукин и великий собиратель предметов русской старины Петр Иванович Щукин приходились внуками Петру Кононовичу Боткину.

Фактическим же главой чайной фирмы стал Петр Петрович Боткин, прирожденный купец и очень набожный человек. Он был усердным старостой своей приходской Успенской церкви на Покровке, следил за состоянием здания храма и удовлетворял все его материальные нужды. А после освящения храма Христа Спасителя стал и его старостой: эту должность традиционно занимали состоятельные купцы, имевшие возможность на свои средства обеспечивать храм всем необходимым и поддерживать его в исправности. Современники запомнили, как Петр Боткин-младший чтил Владимирскую икону Божией Матери и всегда по дороге заходил в Успенский собор, чтобы поклониться ей.

Он помогал строить православные храмы даже в… Аргентине. В 1887 году православные жители Буэнос-Айреса, среди которых были и выходцы из России, обратились к Александру III с просьбой устроить им православную церковь. Просьба со временем была исполнена: сам Николай II с вдовствующей императрицей Марией Федоровной внесли пожертвование на этот храм, а в числе других благотворителей был и П.П. Боткин.

Все это способствовало успеху чаеторговли: боткинская фирма процветала. У П.П. Боткина была очень редкая черта: он не носил усы и бороду – главнейший купеческий признак, но с ним охотно имели дело самые патриархальные купцы.

Отличался набожностью и Дмитрий Петрович Боткин, один из старших сыновей Петра Кононовича. Женившись на Софье Мазуриной, внучке известного московского городского головы, он обзавелся и собственным домом, в который каждый год привозили для молебна чудотворную Иверскую икону и образ Спаса из кремлевской часовни у Спасских ворот. Дмитрий Петрович жертвовал средства на благоукрашение Корсунско-Богородицкого собора –главного храма города Торопца, родного для Боткиных. Его святыню – Корсунскую икону Божией Матери – подарила Торопцу полоцкая княжна в память о своем венчании с Александром Невским. Сам Дмитрий Петрович собирал картины, одним из первых в России увлекшись живописью Коро, Курбе и Милле. Будучи дружен с Павлом Третьяковым, он нередко помогал ему в подборе полотен. А его брат Михаил Боткин сам обнаружил способности к рисованию и поступил в петербургскую Академию художеств, где учился у Ф. Бруни (расписывавшего храм Христа Спасителя), получил звание академика исторической живописи и в 1882 году был назначен членом Комиссии по реставрации придворного кремлевского Благовещенского собора.

Как видно, не у всех Боткиных лежала душа к фамильному делу.

 

«Я дал царю мое честное слово…» Своего сына Сергея Петр Кононович определил «в дураки».

 

 

В 9 лет мальчик едва различал буквы. Отец сокрушался и грозил отдать его в солдаты, но брат Василий смягчил отцовское сердце и уговорил нанять хорошего домашнего учителя. Однажды по дороге домой Сережа встретил пожилую женщину, которая шепнула ему: «В тебе живет дух Авиценны». Мальчик тогда не понял, что означает эта странная фраза. Потом выяснилось, что у ребенка есть математические способности, и его отдали в лучший пансион. Решив избрать математику делом своей жизни, он собирался поступать на математический факультет Московского университета, как вдруг «грянул» указ Николая I, запрещавший лицам недворянского сословия поступать в университет на все факультеты, кроме медицинского. Сергею Петровичу Боткину ничего не оставалось, как поступить на медицинский факультет и ступить на стезю врача. Потом молодой выпускник учился у Пирогова на полях Крымской войны. Потом получил звание лейб-медика.

Медицинский талант доктора Боткина соединялся с высокими нравственными качествами души. Он был убежден, что лечить надо не болезнь, а больного и что «больного нужно любить». Боткин занимался изучением и улучшением условий жизни в России, борясь с высокой смертностью среди простого народа, внедряя принцип профилактики болезней. Он предупреждал при этом, что «холерный яд не минует и великолепных палат богача». Он открыл бесплатную амбулаторию и больницу для бедных в Петербурге, которая теперь носит его имя, и ратовал за право женщин на высшее медицинское образование. В 1872 году он был назначен лейб-медиком и сумел спасти императрицу от тяжелой болезни, снискав к себе личное расположение царского дома. Он сопровождал государя Александра II на поля сражений русско-турецкой войны.

А.П. Чехов уподобил врачебный талант Боткина литературному дару И.С. Тургенева, а способности Боткина как диагноста сравнивали с «общественной диагностикой» М.Е. Салтыкова-Щедрина. Боткин на протяжении 12 лет лечил и самого Щедрина, несколько раз спасал его от смерти. Однажды у Щедрина на Литейном проспекте он встретил святого Иоанна Кронштадтского, которого к больному Щедрину пригласила жена писателя. Пастырь обрадовался, увидев Боткина, и обнял его. А Щедрин очень смутился от мысли, что приход на дом священника есть знак недоверия врачу. Он боялся, что доктор обидится, но Боткин успокоил его: «Ведь мы оба врачи, только я врачую тело, а он – душу». Сын сатирика, присутствовавший при этой сцене, вспоминает, что доктор Боткин тогда назвал святителя Иоанна своим другом. К отцу Иоанну Боткин, действительно, относился с величайшим благоговением. Он очень почитал Божественный дар чудотворца и просил его о помощи в тех случаях, когда сознавал бессилие научной медицины. В те же 1880-е годы Петербург облетела весть о чудесном исцелении княгини Юсуповой, умиравшей от заражения крови. Ночью больной привиделся о. Иоанн Кронштадтский, и она попросила пригласить его. Навстречу пастырю вышел расстроенный доктор Боткин со словами: «Помогите нам!». А когда женщина выздоровела, Боткин с радостью и душевным волнением повторял: «Уж не мы это сделали!».

Щедрин именно Боткина назначил в завещании опекуном своих детей. Однако своего пациента доктор Боткин пережил всего на полгода и умер в декабре 1889 года, поставив единственный в жизни неправильный диагноз самому себе. Ему хотели даже воздвигнуть памятник у Исаакиевского собора, а императрица Мария Федоровна учредила в память С.П. Боткина именную кровать в госпитале: годовой взнос на содержание такой кровати составлял сумму лечения одного больного.

 

Врачебное служение Боткина продолжил его сын Евгений Сергеевич Боткин (27.05.1865 - 17.07.1918)

 

Е.С. Боткин был старше своего августейшего пациента – государя Николая II – на три года: он родился в Царском селе 27 мая 1865 года и был четвертым ребенком в многодетной семье отца. Мягкого, интеллигентного мальчика отличала нелюбовь к дракам. Он избегал любого насилия, хотя разнимал дерущихся, если потасовка грозила перерасти в бой. Его увлекала наука. Он хотел поступить на физико-математический факультет Петербургского университета, но все же пошел по стопам отца и начал свой врачебный путь в Мариинской больнице для бедных, пока в 1892 году не был назначен врачом придворной капеллы. После защиты диссертации Боткин был избран приват-доцентом Военно-Медицинской академии. Он не только передавал своим студентам медицинские знания, но и прививал им законы сердечной любви к пациенту.

 

Семья Е.С. Боткина, 1905 ок.

 

Когда началась русско-японская война, Е.С. Боткин пошел добровольцем на фронт и был назначен в медчасть Российского общества Красного Креста. Доктор не раз сам выходил на передовую, заменяя раненого фельдшера. Личная храбрость его сочеталась с сердечной верой. Скорбные мысли, которые вызывала у горячего патриота эта позорная война, свидетельствовали о его глубокой религиозности: «Удручаюсь все более и более ходом нашей войны, и потому больно… что целая масса наших бед есть только результат отсутствия у людей духовности, чувства долга, что мелкие расчеты становятся выше понятий об Отчизне, выше Бога». У него, как и у многих русских людей того времени, было тяжелое предчувствие: «Что-то будет у нас в России! Бедная, бедная родина!»

Этого человека императрица Александра Федоровна сама пожелала видеть своим личным врачом, и в 1905 году доктор Боткин был назначен почетным лейб-медиком, как и его отец. Однажды царевич, от которого Боткин не отходил сутками, признался ему: «Я Вас люблю всем своим маленьким сердцем».

В 1908 году, когда Евгений Боткин был назначен Лейбмедиком Николая II, семья переездает в Царское Село. Им выделяют служебную квартиру в одном из т.н. Кавалерских домиков на Садовой улице — в Карамзинском.

 

Татьяна и Глеб на фоне Кавалерского дома на Садовой улице, 1914-1916 гг

 

Татьяна опишет его в своих воспоминаниях:

"Наш дом был светлым и солнечным, и внутри был такой же приветливый, как и снаружи. При нем был маленький палисадничек, а черный ход вел в большой двор, в конце которого помещались Царские конюшни. Мои братья и я были заворожены зрелищем, которое там происходило, и мы часами наблюдали за кучерами, лошадьми, колясками и санями." 

Все три брата Боткиных поступили учиться в Императорскую Николаевскую Царскосельскую гимназию, которую окончил в 1912 и 1913 гг, а младший Глеб окончить её не успел.

В 1910 году родители развелись. Это было серьезное потрясение в семье Боткиных. Супруга Евгения Сергеевича увлеклась учителем своих детей, намного моложе её. Дети после развода остались под опекой отца. 
 
".. я теперь ходила в гимназию. Приемные экзамены я сдала хорошо. Лучшей отметкой считалось 12 баллов, а у меня почти по всем предметам было 12. Для поступления в гимназию совсем не обязательно было быть дворянкой, и преподавательский персонал, в большинстве своем женщины, не делали никакого различия между ученицами. Только швейцар считал своим долгом называть девочек по фамилии, если они были из особо знаменитого рода. Меня он приветствовал кратко: «Добрый день, мадмуазель Боткина!» Одну мою лучшую подругу, Настю Гудович, он приветствовал: «Добрый день, Княжна!». Поскольку в России титул «княгини» или «графини» носили только замужние дамы, то их дочери довольствовались уменьшительной формой.
Рано утром, приходя в гимназию, мы снимали шляпы и пальто и убирали их в гардероб, где у каждой из нас был свой шкафчик и ящик. Горничные в белых передниках помогали нам привести в безупречный порядок платья и прически. В младших классах обязательно носили косы, в старших — шиньоны, строго затянутые на затылке. Мы носили коричневые платья с длинными рукавами и высоким стоячим воротничком. Сверху надевался черный передник. Длина платья должна была быть 30 см от пола независимо от того, какого роста девочка, чтобы было ровно, когда мы стояли в ряд. На больших праздниках, например, при раздаче табелей, мы надевали белый воротник «а-ля Мария Антуанетта», который придавал светлую ноту нашей темной форме. Это был большой белый воротник из органди, отделанный рюшем из валенсианских кружев, который свисал с плеч, перекрещивался на талии и завязывался на спине.
Старшие прикрепляли себе на левое плечо отличительный знак в виде большой плоской пуговицы, обтянутой светло-голубым сатином и обрамленной шнурком, в честь Государыни Марии Александровны, супруги Александра II. Голубой цвет был ее любимым. Гимназии, которые она основала для девочек, носили ее имя, кроме Смольного института, основанного Екатериной Великой. Но он был только для высшего дворянства.
Во время моего первого учебного года я обедала в гимназической столовой, но из-за моей анемии мне была прописана особая диета. Каждый день горничная приносила мне в корзиночке обед между двумя тарелками, завернутый в теплые салфетки. Она никогда не забывала десерт и маленькую бутылочку молока, которое я так любила.
Каждый класс имел свою классную даму. Они ходили в скромных голубых платьях, освеженных белым воротничком, присутствовали на всех занятиях, сидя в другом конце классной комнаты, как раз напротив учителя, и должны были следить за порядком. Наша классная дама была уже немолодая, довольно мягкая и не слишком принципиальная. В классе напротив классную даму называли фрейлейн Битнер. Я обратила на нее внимание, так как часто в переменках она была окружена ученицами, которые ее, по-видимому, любили и уважали. Ее твердый характер нам импонировал. Тогда я не знала, что встречу ее много позже при ужасных обстоятельствах.
Каждый урок длился пятьдесят минут, после чего мы выходили в рекреационный зал. Если по дороге нам встречался учитель, мы должны были делать небольшой книксен. Больше всего мы любили ходить, держась за руки или за талию, по четыре-пять человек. Мы упражнялись делать книксен все одновременно. Классные дамы поощряли это, и у нас выходило совершенно синхронно. Если же нет, нас наказывали."(С.113)
 
Второй раз, после ухода матери, жизнь семьи Боткиных, как и всей России, разрушила начавшаяся в 1914 году Первая Мировая война. старший сын Дмитрий, преисполненный патриотических чувств, уходит, как и многие юноши — его ровесники их Царского села, добровольцем на фронт. Вскоре безутешная семья получила известие о его гибели.
 
В доме Евгения Боткина был организован лазарет для выздоравливающих, как во многих других домах и квартирах города. Из воспоминаний Татьяны:

".. отец решил устроить в нашем доме небольшой лазарет для легкораненых. В столовой было поставлено десять кроватей. В маминой маленькой гостиной устроил и пост для медсестры, а прекрасный рояль, на котором я играла Балакирева и Цезаря Кюи, любимых композиторов мамы, переехал в классную комнату мальчиков, где мы теперь обедали. Папа пригласил сестрой милосердия госпожу Дохтурову, которая казалась мне очень нежной и хорошо воспитанной. Она ведала приемом раненых и оказанием им первой помощи. Впрочем, ее работа не была трудной, потому что тяжелораненые к нам не поступали... 

... Домашние работы, туалет больных и еда обеспечивалась Василием, нашим слугой, замещавшим обоих камердинеров. Один пошел в артиллерию, а другой — в саперы. Сестра милосердия ожидала до вечера возвращения отца, мы обедали все вместе, а затем наступало время перевязок и небольших операций. Затем мы принимали участие в солдатской молитве, которую все пели хором по военной традиции. Мы начинали с «Отче наш» , потом «Спаси, Господи, люди Твоя!» и заканчивали гимном. После молитвы запрещалось слушать граммофон или играть в карты. Но, если хотелось, солдаты могли еще некоторое время побеседовать. Этот порядок был введен везде, чтобы обеспечить отдых солдат...  

...Однажды в самом начале войны, Ея Величество и Великие княжны посетили лазарет устроенный моим отцом в занимаемом нами казенном доме. Мы с младшим братом (Глебом — прим. сост.) были только вдвоем дома. Большинство раненых были выздоравливающие и, сидя, кто в халате, кто в нижнем белье, играли в карты. Ее Величество подошла к ним и спросила, во что они играют.- В дурачка, Ваше Величество, — был ответ. В это время подошли мы, и Ее Величество обратилась к нам с вопросами, но ласковый тон Ее Величества и счастье Ее видеть, как всегда, лишили меня самообладания, и я отвечала что-то очень бестолковое. Тогда Ее Величество подошла к лежащему. Это был солдат 35 лет, глухой, ревматик и до такой степени изнуренный, что ему можно было дать лет 75. Он лежал и читал Евангелие, ранее присланное Ее Величеством, и даже не обратил внимание на вошедших и не догадывался, кто это заговаривает с ним. Ты что читаешь? — спросила Ее Величество, наклоняясь к нему. — Да вот все ноги болят. — Ее Величество улыбнулась и попробовала задать другой вопрос, но ответ был такой же бестолковый, и Она, отойдя попрощалась с нами и вышла вместе с Великими княжнами в переднюю. — Уже на зиму приготовили, — сказала, проходя, Ее Величество, указывая на валенки, стоявшие в передней. Затем она вышла на крыльцо, кивнула нам еще раз и села в автомобиль".

 
 
Татьяна, Евгений Сергеевич и Глеб Боткины (глеб в форме гимназиста ИНЦГ), 1918
 
 
В 1915 году в Царском Селе отмечали 25-летний юбилей Лейб-медика Е.С.Боткина. 
 
"Во вторник 20 января 1915 года юбилей общественной и научно-медицинской деятельности Л-м Е.С. Боткина. Юбиляром получена масса поздравительных телеграмм. Юбиляр состоит членом военно-санитарного учебного комитета, лейб-медик двора ЕИВ и принимает участие по эвакуации раненных. Несколько лет тому назад почтенный юбиляр состоял председателем родительского комитета Николаевской гимназии и пользовался редкой любовью со стороны педагогического персонала и учеников. Недавно юбиляра постигло большое горе — он потерял на поле сражения своего сына, награжденного Святым Георгием."3
 
В апреле 1915 года Татьяна сдала гимназические выпускные экзамены: "Я немного боялась, что из-за домашних неприятностей немного отстану. Я сдала, но была только пятой. Мои учителя рассчитывали, по меньшей мере, на серебряную медаль, но я пропустила это мимо ушей, потому что не хотела оправдываться работой в госпитале и ссылаться на смерть моего брата... ерез несколько дней я записалась в педагогический класс, который открылся в гимназии. Новый диплом давал возможность после годичного обучения стать преподавательницей в начальных классах гимназии" (Воспоминания. С.253-254). 
 
"Для Глеба и меня в конце августа 1915 года начались занятия в гимназии, как и в прошлые годы..Я была теперь в новом, так называемом педагогическом классе, и мне это нравилось. Частично моя работа состояла в том, что я давала сама уроки в присутствии учителя в младших классах. У меня было чувство, что изучаю настоящую профессию, чтобы стать полезной. Классной дамой была госпожа Битнер, которую я знала со времени моего поступления в гимназию. " (С.161-152)
 
"Когда настал август 1916 года, я уже подготовилась к экзаменам. Голова была забита заботами, и это хорошо действовало против моего горя (рассторжение помолвки с М. Безобразовым - прим. сост.). В одиночестве, в своей комнате я находила свою судьбу почти переносимой. Я выдержала экзамены без труда. Теперь с гимназией было покончено. Я намеревалась начать со следующего года сестринское образование." (С.287). "На следующий день папа отправился в Петроград, чтобы привезти мне новую форму: длинную юбку, блузу и белую косынку — форменный наряд сестры милосердия госпиталя Екатерининского дворца." (С.295). "Одна из сестер должна была нас покинуть, и на ее место пришла Таля Абаза, старшая сестра Нелли (супруга Юрия Боткина - прим. сост.). Я была очень рада, потому что Таля должна была передать мне весь свой опыт. Она с начала войны принадлежала к самым опытным «кавалерийским» сестрам: как прекрасные наездницы, эти девушки под вражеским  огнем разъезжали на переднем крае фронта и оказывали на месте первую помощь." (С.299)
 
"Однажды вечером после работы я решила навестить классную даму Клавдию Битнер. Она была очень рада увидеть меня и начала мне рассказывать обо всем, что происходит в Александровском госпитале, где она была начальницей. При этом она все время упоминала имя некоего полковника Кобылинского." (С.307)
 
"В первых числах января 1917-го я заболела. Я ухаживала за пациентом, у которого была ангина, и, конечно, заразилась сама.. 27 февраля 1917 года, понедельник, навсегда останется в моей памяти. Это было после обеда. Мы все собрались в комнате у наших молодоженов. Глеб опять рисовал (как всегда) очень усердно, а я болтала с тетей Раей, тщательно избегая, однако, политической темы. Распахнулась дверь и запыхавшаяся Таля, сестра Нелли, вбежала в комнату. Она только что была в лазарете Екатерининского дворца. «Петроград в руках восставших!— сообщила она нам, отдышавшись. — Солдаты дезертируют, обезоруживают офицеров и всех, кто оказывает им сопротивление, — уничтожают. Один из моих пациентов говорил с городом. Девять офицеров Волынского полка убиты. Даже солдаты Преображенского полка дезертировали и присоединились к рабочим. На Литейном мосту верные правительству полки приготовились к стрельбе, но их опередили!» Мы молча слушали. Глеб сидел с открытым ртом, а на лице тети Раи возмущение сменялось беспокойством. Я оставалась неподвижна. Я знала, что Таля говорит правду, и все-таки такая ужасная реальность не укладывалась в голове." (С.309-310).
 
"Папино лицо делалось все серьезнее и серьезнее: «Сегодня после полудня восстание началось в Царском Селе. Немедленно пакуйте чемоданы — Садовая улица будет первой целью революционеров. Берите только самое необходимое. Таля должна попробовать устроить Юрия и Нелли у ее матери. Я сам отвезу Глеба и Татьяну к нашему другу госпоже Тевяшовой». «Мне нечего бояться, — мгновенно сообщила тетя Рая. — Я остаюсь здесь со слугами охранять дом». Спустилась ночь, начался сильный снегопад, когда мы добрались до Тевяшовой. Наша приятельница встретила нас с большим радушием, а папа сразу же уехал во дворец. Вдалеке раздавалась стрельба. Мы не спали всю ночь. Старый слуга и его сын выходили время от времени и приносили известия с улицы. Солдаты были еще относительно спокойны, но они болтались повсюду и стреляли ради потехи в воздух. Петроградские полки по телефону подговаривали их к революции. Они сообщили, что еще этим вечером придут с танками и оружием в Царское Село, чтобы взять дворец. Говорили о восьми тысячах человек. Мы были угнетены и глубоко потрясены. На улицах хотя и было полно солдат, но дворец еще не был взят." (С.311)
 
"2 марта папа приехал в гости. На улицах стало заметно спокойнее. Велись переговоры между Думой и Государем. Папа появился в своей генеральской шинели с красными отворотами и даже в собственном придворном экипаже с кучером на козлах. Тот был в пелерине с двуглавым орлом и в треуголке. Это снова придало нам немного мужества. Значит, жизнь во дворце шла, как прежде. Но вскоре наше мнение должно было перемениться. Через несколько минут мы обнаружили, что экипаж папы возбудил интерес группы вооруженных солдат, красные банты и мрачные лица которых не обещали ничего хорошего. В дверь позвонили. Госпожа Тевяшова, бесстрашная, как всегда, несмотря на свой возраст, сама открыла дверь. Офицерский денщик в сопровождении группы вооруженных солдат спросил угрожающим тоном: «Генерал Боткин у вас? » «Он врач, — ответила госпожа Тевяшова храбро, — и приехал к больному брату». «Это нас не интересует, — ответил денщик. — У нас приказ арестовывать всех генералов». Госпожа Тевяшова повысила голос: «А меня не интересует, кого вы должны арестовывать и почему. Я — вдова генерал-адъютанта, и думаю, прежде всего вы должны соблюдать порядок; а теперь можете покинуть мой дом!» Новые герои еще плохо были подготовлены к революционным подвигам и без дальнейших слов удалились." (С.312-313)
 
"На следующий день, как разорвавшаяся бомба, на нас обрушилось известие из Петрограда, что Государь отрекся от Престола в пользу своего брата Великого Князя Михаила, но тот, в свою очередь, отказался и передал власть в руки Временного правительства. 4 марта все газеты поместили сообщение об отречении Николая II. Наш папа комментировал это так: «Вместо того чтобы клеветать и порочить, наша революционная пресса должна была бы глубже анализировать ситуацию, как это было сделано республиканской прессой в свободной стране..5 марта отец снова нас посетил. На этот раз он приехал в коляске и был достаточно осторожен: проехал мимо дома, чтобы сначала переодеться в штатское." (С.313-314).
 
5 марта "Когда я вернулась к госпоже Тевяшовой, то увидела ее внука Мику Ушакова, только что вернувшегося с фронта. Временное правительство решило отложить наступление, так тщательно продуманное Царем и генералом Алексеевым. Дни проходили печально. Я играла на рояле. Мика молча слушал меня, держа руки в карманах. Однажды, когда Мики не было дома, госпожа Тевяшова провела меня по всем комнатам и показала все накопленные сокровища: мебель, фарфор, картины, драгоценности, повторяя каждый раз: «Это все будет принадлежать Мике, когда он женится!» Милая, достойная почтения госпожа Тевяшова! Я легко догадалась, что ее самым большим желанием было видеть Мику женатым. Если б мы поженились, то могли бы бежать со всеми деньгами, что у нее еще были. Покинуть Россию и остаться за границей... Но как я могла оставить моего отца пленником в Александровском дворце?!" (С.316)
 
Е.С. Боткину суждено было стать последним русским лейб-медиком. После февральской революции и ареста царской семьи Временное правительство предложило Боткину на выбор – остаться со своими еще совсем недавно царственными пациентами или покинуть их.
 
"Папа стоял выпрямившись по другую сторону решетки у входа в Александровский дворец. Охранник дал мне знак подойти поближе. Мы вошли в маленькое, довольно темное помещение, где за обычным деревянным столом сидел офицер. Он принимал участие в нашей встрече и вежливо дал понять, что нам строго запрещается говорить на каком-либо другом языке, кроме русского. Мы начали разговор о нашем состоянии здоровья. Папа выглядел усталым, но, как всегда, не признавался в этом. Он хотел все знать о маленьком мальчике, которого родила Нелли, и я старалась ответить на все вопросы. Время от времени офицер вставал, чтобы перекинуться несколькими словами с кем-то, кто находился в комнате рядом. В такие моменты папа шепотом быстро описывал мне условия заключения Царской Семьи. Сейчас не было возможности их перемещения, они должны были оставаться в Александровском дворце." (С.317)
 
"В начале мая 1917 года папа дал мне знать, что я опять могу посетить его во дворце. На сей раз я узнала от него важное известие: Царская Семья не будет оставаться на зиму в Царском Селе. Но место назначения еще неизвестно... Папа сказал мне также, что прежде всего надо вывезти из дома на Садовой все наши вещи и спрятать в надежном месте. Так как у Гудовичей было много имений, папа предложил попросить у них разрешения перевезти к ним наши личные сундуки, мебель и рояль. Папа сообщил, что Дворцовый комендант смещен. Теперь — это отставной тяжело раненый гвардейский офицер — полковник Кобылинский, довольно сердитый «бурбонистый» мужчина, но всячески старавшийся по возможности улучшить существование пленников. «Я думаю, хорошо, если бы он сопровождал Царскую Семью в ссылку», — сказал еще папа. «Я во всяком случае поеду с тобой, куда бы тебя ни послали», — объявила я. Папа попробовал слабо, но все же ободряюще улыбнуться. " (С.319)
 
Узнав, что Кобылинский возглавил охрну Николая II, Татьяна пошла к своей наставнице Клавдии Михайловне Битнер-Кобылинской: " «Если Царская Семья должна покинуть Царское Село, — сказала я, — отец поедет тоже, и я буду его сопровождать, чего бы это ни стоило! Не может полковник Кобылинский замолвить за меня слово?» Битнер кивнула: «Я тоже, Танечка, уеду куда бы то ни было. Я не оставлю бедного полковника Кобылинского одного». «А твои братья?» — поинтересовалась она. «Не знаю, — ответила я. — Не думаю, что Юрий будет нас сопровождать. У них маленький ребенок, а жена себя плохо чувствует. Но Глеб поедет обязательно». Битнер стала серьезной: «Твой отец обращался к Керенскому и просил срочно отправить всю Царскую Семью в Крым, в Ливадию. Керенский отказал, уверяя, что по дороге на них могут напасть». (С.320-321)
 
"Когда Нелли окончательно была вне опасности, папа снова решил занять свое место во дворце при Царской Семье. Он позвонил Кобылинскому, но тот ответил, что теперь нужно персональное согласие Керенского. Через несколько дней Керенский вызвал папу к себе. Беседа проходила в ледяной атмосфере, глава Временного правительства был одержим идеей заговора, он боялся, что верные Царю офицеры похитят Царскую Семью, и это вызовет контрреволюцию. «Я думаю, «Я думаю, лучше всего было бы отправить Царскую Семью в их владения в Массандре, — предложил папа снова. — Климат был бы для всех них очень полезен». Но забота о здоровье Царской Семьи меньше всего волновала Керенского. Он прервал отца: «Нет, не в Крым! Я определил для этого город в Центральной Сибири. Пока я не могу его назвать, но рекомендую вам взять теплые вещи. Зима в этом краю очень суровая. Они выедут примерно через две недели!» 30 июля папа со своими вещами опять переехал во дворец." (С.329)
 
Июль 1917 года "Дома медленно кончались деньги. К счастью, я нашла на Садовой несколько денежных купюр в ящике папиного письменного стола. Это поможет какое-то время продержаться. А дальше? Глеб решил ехать в имение Казем-Беков недалеко от Казани. У него оставалось как раз столько, чтобы оплатить дорогу. Но это, казалось, его не беспокоило, оттуда он хотел пробраться в тот сибирский город, о котором говорил Керенский (куда сослали царскую семью - прим. сост.). Юрий же собирался с Нелли и ее семьей на Кавказ, а я, вопреки всякой логике, должна была жить в Екатерининском дворце и ждать папиных указаний. Несмотря на угрожающие события и наши финансовые трудности, мы старались сохранить трезвые головы." (С.329)
 
"Отъезд был назначен в ночь с 31 июля на 1 августа 1917 года. Поздно вечером Керенский появился в апартаментах Царя. «Все должны быть наготове, — объявил он, — не позже часу ночи весь багаж должен быть в одном месте». Глава Временного правительства был озабочен и лихорадочно возбужден; подстегиваемый страхом, он проводил время у телефона, отдавал приказания, отменял их, лично контролировал любую мелочь." (С.332)
 
После отъещда отца с царской семьей, Татьяна перебралась жить в Дворцовый госпиталь: "Упаковка и уборка на Садовой были закончены. Мне надо было только перевезти нашу мебель в один из домов графа Гудовича... Через два дня я появилась со своими вещами в Екатерининском дворце. Начальница встретила меня с материнской заботой. «Милая девочка, на первом этаже одна постель свободна, но вы тогда должны делить комнату с сестрой Грот и сестрой Фоменко; на втором этаже есть комната с ванной, сестры не хотят в ней жить, потому что она принадлежала к апартаментам Павла Первого. Они боятся, что он появится привидением». Я решилась на привидение Павла I. Комната была обширная и устроена с большим вкусом. Окно выходило в парк, и сквозь вершины деревьев я угадывала наш дом на Садовой, покинутый нами без всяких надежд на возвращение. У нас больше не было дома, члены нашей семьи были раскиданы по разным концам России, и у меня было такое ощущение, что мир, в котором я жила, уходит из-под ног." (С.334)
 
"В связи с моим переселением в Тобольск Макаров доверил мне устное сообщение от папы. Гувернантка Настеньки Гендриковой — учительница, жившая в Царском Селе, — выразила желание ехать со мной, чтобы разделить изгнание своей воспитанницы. Старший брат фрейлины граф Петр Гендриков должен был организовать путешествие и достать билеты. Прощаясь со мной, Макаров прошептал: «Скажите в Тобольске, что я всегда в распоряжении Царской Семьи и сделаю все, что в моих силах, чтобы им помочь». Россия переживала действительно странные времена: этот человек, готовый оказать помощь, был между тем все же членом соцреволюционной партии..." (С.339)
 
"Ранним утром пришли известия, которые я посчитала катастрофическими. Корнилов не сверг Временное правительство, и генерал Крымов покончил собой. Когда Дима Абаза навестил меня в форме Дикой дивизии, я не посмела задать ему вопрос об «афере Корнилова». Я дала ему адрес тети Раиных друзей в Петрограде, где буду жить в ожидании билетов в Сибирь. Прощание с госпиталем было печальным. Растроганные до слез начальница и сестра Грот проводили меня до входа в парк, где я встретилась с тетей Раей. Она взяла извозчика, который довез нас до вокзала. Проезжая по Садовой улице, мы заметили, что наш дом заселен. Портьер больше не было. Солдаты часто снимали их и дарили своим женам. Несмотря на хорошую погоду и раннее утро, у папы в кабинете горела большая люстра, и мужчина в рубашке-хаки сидел у письменного стола...От отвращения я закрыла глаза." (С.343)
 
Билеты до Тюмени из Петрограда Татьяне и сопровождавшей её гувернантке Гендриковых, устроил Дмитрий Абаза (брат супруги Юрия Боткина). "Дима без труда прокладывал путь сквозь толпу. Его форма Дикой дивизии, его бравый вид внушали уважение. Без труда мы нашли вагон и купе, где нам были зарезервированы места. Дима устроил нас у окна, сел у дверей купе и положил свои ноги и саблю на противоположное сидение, чтобы загородить вход. Каждый раз, когда какой-нибудь солдат хотел войти, Дима бросал на него устрашающий взгляд, который сразу же разубеждал в пользе дальнейших посягательств. Когда раздался сигнал к отъезду, Дима спокойно подал нам руку и в последнюю минуту соскочил с тронувшегося уже поезда." (С.344)
 
"14 сентября 1917 года мы прибыли в Тобольск... Папу я нашла бледным, похудевшим, но мое присутствие, казалось, его утешало." (С.347)
 
"Вскоре после меня в Тобольск прибыл Глеб. Он сильно похудел, и его лихорадочный взгляд придавал ему странный и беспокойный вид. Он объяснил нам, что у него в дороге украли остававшиеся деньги и он несколько дней был без еды. Глеб расположился со своими книгами, рисунками и красками у папы в комнате. Эта вынужденная ссылка ему особенно не мешала, он только жаловался на бесконечное хождение туда-сюда, мешавшее его работе. Комната, которую делил с ним папа, была проходной, и солдаты беспрерывно ходили мимо." (С.350)
 
"Затем были дебаты по поводу проблемы с детьми. Это касалось меня и Глеба. После долгих дискуссий мы тоже получили разрешение уходить без надзора на сколько нам захочется. Для меня это была возможность открывать Тобольск и его достопримечательности." (С.355)
 
"Мы ничего не знали об Октябрьской революции и только в конце ноября 1917 года получили робкие, неточные известия о свержении Временного правительства большевиками." (С.357)
 
"В конце ноября 1917 мы пережили большую неожиданность. Папа получил письмо от Константина Мельника, который находился в Красноярске, тоже в Сибири! Из всех наших бывших друзей он был единственным, кто находился недалеко от нас. Он писал, что, как служащий сибирской военной части, не имел трудностей в получении разрешения на проезд в эту часть страны. Без всяких подробностей он сообщил нам, что сейчас работает как транспортный рабочий на разгрузке товарных вагонов." (С,357)
 
"За несколько дней до Рождества Великие Княжны решили просить Панкратова разрешения на проведение праздника в семейном кругу со мной и Глебом. К их большому удивлению, Панкратов категорически отказал.. Глеб и я остались одни в большом пустом доме. Мы зажгли свечки, и Глеб углубился в рисование. Гнетущее молчание, нависшее над домом, вызвало у меня слезы на глазах, охватила волна страха: что-то будет с Россией? Какова будет наша судьба? Мы единодушно решили погасить свечи и зажечь их, когда вернется папа. Было уже довольно поздно, около одиннадцати часов, когда хлопнула входная дверь. Мы услышали шаги, вошел Никольский, громко топая. Он быстро прошел через нашу комнату, не сказав ни слова. Папа следовал за ним, нагруженный подарками." (С.359)
 
"В конце января 1918 года мы узнали из телеграмм, которые продавались на улице, что произошло перемирие между правительством большевиков, Австро-Венгрией, Германией и Болгарией" (С. 366) "Был подписан Брест-Литовский мир. На самом деле это была капитуляция большевистского правительства перед врагом. Россия проиграла войну и предала своих союзников." (С.370)
 
"10 февраля 1918 года пришло первое конкретное подтверждение существования большевистского центрального правительства: телеграмма, в которой было отказано Царской Семье в дальнейших правах жить на государственном обеспечении. Предоставлялась сумма в 600 руб. на человека из персонального состояния Романовых, причем оплата прислуги не входила в эту сумму. Арестованные должны были еще сократить свой прожиточный минимум, и так очень скромный." (С. 368).
 
"Папа выглядел более озабоченным, чем всегда. Он посмотрел на меня молча, а затем продолжал медленно, подчеркивая каждое слово: «Если я последую за Государем, а ты должна будешь остаться здесь, я прошу тебя обязательно выйти замуж за Константина Мельника; он необыкновенный человек. Если мы с тобой разлучимся, я буду спокойнее, если буду знать, что ты находишься под его защитой». (С.373)
 
"Посланный Москвой комиссар прибыл в Тобольск 9 апреля 1918 года. Днем он пришел в дом к арестованным, а позже к нам. Его фамилия — Яковлев." (С.379) 
 
"Когда папа сказал Их Величествам о своем решении последовать за ними в новое изгнание, Царь не смог удержаться от глубокого волнения, взял папу за руку и сказал: «Но ваши дети останутся одни! Что будет с ними? » Он знал, что у нас больше никого нет в этом Богом забытом сибирском городе, находившемся в руках большевиков. «Ваше Величество, — ответил папа, — мой долг по отношению к Вам стоит на первом месте». (С.382)
 
Из дома Ипатьева: "Он заканчивал письмо такими словами, которые совсем не соответствовали его обычной позиции: «Я потерял свои иллюзии относительно доброты и терпимости русского народа» (С.389)
 
"Несмотря на опасное присутствие охраны, мы решили ни на один миг не оставлять больше дом Корнилова. Я надеялась выехать вместе с Великими Княжнами и встретиться с папой. Кобылинский обещал мне, что он тоже поедет и возьмет меня с собой. Глеб же решил пойти в маленький тобольский монастырь, он был дружен с епископом Гермогеном." (С.392)
 
"Постепенно отряды Красной армии из Екатеринбурга и Омска установили в мирном городке Тобольске режим террора. Все дома систематически обыскивали, и мы должны были уничтожить все, что могло нас скомпрометировать. Наши личные документы, папины письма и мой дневник. Все ушло в огонь, но сувениры из дома, где находилась арестованная Царская Семья, я не могла уничтожить; рука не поднималась. ..«Константин!!! Наконец-то!!» — закричал Глеб с облегчением. Боже мой! Это был Мельник! Я тотчас же набросила халат и помчалась в прихожую, где раздевался наш друг. Глеб повис на нем и с восторгом обнимал. В нашей беспросветной жизни дружественное присутствие бывшего Сибирского стрелка было для нас бесконечным утешением. Он не изменился. Высокий, с бородой, казалось, он заполнил собой весь дверной проем. Его острый взгляд все приметил, задержался на мне, Глебе. Он рассказывал, как ему удалось до нас добраться. Солдаты его высоко ценили, так что ему без особых трудностей удалось избежать «офицерской бойни», которую устроили советские солдаты после Октябрьской революции на фронте. Он собирался вернуться к своей семье на Украину, а поехал в Сибирь на помощь Царской Семье. До Красноярска все шло без происшествий. Он оставался в этом городе, пока не получил новые документы, разгружая железнодорожные вагоны и тем держась. Ни холод, ни тяжелая работа не подорвали его крепкого здоровья. Он как раз хотел уезжать в Тобольск, но его опознали как бывшего офицера и посадили в тюрьму...Мельник сразу отправился к нам. Будучи человеком практичным, он обзавелся запасами — вынул из своих карманов фунт масла и две громадные буханки круглого хлеба, который долго не черствеет и очень вкусен. Я поставила воду для чая, и пока завтракали — мы месяцами не видели масла, — почувствовали, что в нашей судьбе свершился поворот. Несмотря на это событие, Глеб усердно продолжал свою религиозную жизнь, регулярно ходил в центр города в кафедральный собор, где он стал иподиаконом. Епископ Гермоген ему протежировал и предложил помощь в подыскании новой квартиры. Он написал городскому голове Тобольска, который согласился сдать нам в своем доме две комнаты. Наша наличность, полученная от тети Елены, подходила к концу, и надо было искать работу. После долгих поисков Глеб получил уроки для отстающих учеников младших классов, а я давала уроки музыки и французского языка ученицам госпожи Битнер. Наш заработок был весьма невелик, как раз на самое необходимое для жизни. Но нам это было безразлично, ведь мы очень беспокоились о папе. От него не было никаких известий." (С.396-397).
 
Перед выбором оставить царскую семью доктора Боткина позже поставили и большевики. Врач им ответил: Когда большевики предложили Боткину покинуть семью Николая II, ответил:«Видите ли, я дал царю честное слово оставаться при нем до тех пор, пока он жив. Для человека моего положения невозможно не сдержать такого слова. Я также не могу оставить наследника одного. Как могу я это совместить со своей совестью? Вы все должны это понять».
 
Лейб-медик Евгений Сергеевич Боткин был расстрелян вместе с семьей последнего русского Императора Николая II в подвале Ипатьевского дома 17 июля 1918 года.
 
Татьяна, ее брат Глеб и их отец последовали вместе с семьей Николая II в ссылку, однако только в Тобольск. Когда Николая II переместили в Екатеринбург, Татьяна и Глеб не смогли поехать туда. На просьбу Татьяны о воссоединении с отцом в Екатеринбурге, представитель Советов на Урале Николай Родионов ей ответил: «Почему такая красивая девушка, как вы, хочет остаток жизни провести в тюрьме или быть расстреляна?» Татьяна ответила, что императорская семья не должна быть в тюрьме. Однако Родионов сказал ей, что они скорее всего будут расстреляны. Он добавил, что даже если он даст им пропуск до Екатеринбурга, то их арестуют прямо на вокзале и вышлют обратно в Тобольск, так как никто не разрешит им получить вид на жительство в Екатеринбурге.
 
После того, как Татьяна узнала из отчета Соколова о том, что царь, его семья и слуги были убиты, она глубоко прониклась мыслью, что ее отец умер, защищая императора. Осенью 1918 года Боткина вышла замуж за Константина Мельника, офицера Сечевых Стрельцов, с которым была знакома еще по Царскому селу. Они смогли покинуть Россию через Владивосток и в итоге поселились в Ривесе (Департамент Изер). В семье было трое детей: Таня, Евгений и Костя. Через несколько лет Татьяна развелась с мужем и прожила оставшиеся годы близ Парижа. 
 
 
 
Подготовлено специалистами Музея Николаевской гимназии
 
 
Источники:
  1. Елена Лебедева 5.07.2007
  2. "Царскосельское дело" №4 пятница 23 января 1915 года
  3. Елена Лебедева
  4. Татьяна Мельник (Боткина). Воспоминания о Царском Селе. М., 1993.
Рейтинг: +1 Голосов: 1 2870 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!