Навигатор по сайту Туристу Энциклопедия Царского Cела Клубы Форумы Доска объявлений


Авторизация
Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?

Гумилев Николай Степанович (1886-1921)

Дворянин, русский поэт. Последние четыре года жизни — формально — советский. Выпускник Императорской Николаевской Царскосельской гимназии 1906 года.

Фотоальбом семьи Гумилёва

Еще не раз вы вспомните меня
И весь мой мир, волнующий и странный.
Н. Гумилев 

Единственный из великих поэтов Серебряного века, казненный Советской властью по приговору суда. Остальные либо замучены бессудно (Клюев, Мандельштам), либо доведены до самоубийства (Есенин, Маяковский, Цветаева), либо умерли до срока от физических и духовных потрясений (Блок, Хлебников, Ходасевич), либо — в лучшем случае — перенесли преследования и гонения (Пастернак, Ахматова).

Н.С. Гумилёв, 191220

Прошло уже 95 лет со дня смерти поэта, но интерес к его личности и творчеству растет год от года. Только в XXI веке вышло несколько обширных трудов, посвященных жизненному пути и творчеству Н.С.Гумилева, печатается полное собрание сочинений, опубликованы «Труды и дни Н.Гумилева» П. Лукницкого, являющиеся первоисточником большинства хронологических сведений о поэте, и несколько сборников воспоминаний о нем.

Поэтому мы не будем приводить здесь подробное изложение всей биографии Гумилева — желающие могут обратиться к упомянутым книгам, — а, в первую очередь, напомним известные факты, связанные с периодом его учебы в Николаевской гимназии (1903—1906), знакомством с Анной Ахматовой и периодами его жизни, связанными с Царскои Селом.

3 апреля 1886 г. по старому стилю, в Кронштадте, в доме Григорьевой по Екатерининской улице в семье военного врача Степана Яковлевича Гумилёва и  родился сын Николай.

Современное фото дома на улице Советская (до 1917 — Б.Екатерининская), дом 7 (на фото 1980-х гг).
Хотели сделать на этом доме мемориальную доску, но абсолютной уверенности в том, что это тот самый дом нет: дело в том, что Екатерининских улиц в Кронштадте было две — Большая и Малая. Малая теперь зовётся улицей Карла Либкнехта, и там подходящих домов как будто бы нет. А сами кронштадтцы считают местом рождения Гумилёва именно этот дом на бывшей Большой Екатерининской ул.

Его отец Степан Яковлевич служил корабельным врачом. Мать – Анна Ивановна, в девичестве Львова, родная сестра известного русского адмирала Л.И. Львова, была моложе мужа более чем на 20 лет. 

Через 11 месяцев после рождения сына Степан Яковлевич был произведен в статские советники и уволен по болезни от службы «с мундиром и пенсионом».

Митя и Коля Гумилёвы

К этому времени Гумилевы присмотрели дом в Царском Селе на улице Московской, и вся семья вскоре переехала туда. По воспоминаниям матери, Николай до 10-летнего возраста был очень слаб здоровьем, страдал сильными головными болями. Доктор определил у него, по ее выражению, «повышенную деятельность мозга». Ребенок необычайно быстро воспринимал внешние явления, и наступавшая вслед за тем реакция ослабляла его так, что вызывала глубокий сон. Характер у Коли был спокойный, мягкий, и он терпеливо переносил все неприятности, связанные с его слабым здоровьем.

"Меня очень баловали в детстве… Больше, чем моего старшего брата. Он был – здоровый, красивый, обыкновенный мальчик, а я – слабый и хворый. Ну, конечно, мать жила в вечном страхе за меня и любила меня фантастически…»

Действительно близок юный Гумилев был только с матерью. По всем свидетельствам, была она женщиной волевой, хорошей хозяйкой, истово заботящейся о своем пожилом, больном (нажитый на флоте ревматизм) и деспотичном муже. И в то же время она была человеком достаточно тонким и чувствительным.

«… Я мучился и злился, когда брат перегонял меня в беге или лучше меня лазил по деревьям. Я все хотел делать лучше других, всегда быть первым… Мне это, при моей слабости, было нелегко. И все-таки я ухитрялся забираться на самую верхушку ели, на что ни брат, ни дворовые мальчишки не решались. Я был очень смелый. Смелость заменяла мне силу и ловкость..

… Когда старшему брату было десять лет, а младшему восемь, старший брат вырос из своего пальто и мать решила перешить его Коле. Брат хотел подразнить Колю: пошел к нему в комнату и, бросив пальто, небрежно сказал: “На, возьми, носи мои обноски!” Возмущенный Коля сильно обиделся на брата, отбросил пальто, и никакие уговоры матери не могли заставить Колю его носить. Даже самых пустяшных обид Коля долго не мог и не хотел забывать... "

В 6 лет Коля научился читать. К этому времени относятся и первые попытки литературного творчества. Мальчик сочинял басни, хотя и не умел еще их записывать. Потом он научился писать, стал сочинять и стихи. Весною 1895 года Гумилев выдержал экзамен в приготовительный класс Царскосельской гимназии, но занятия в гимназии все же утомляли мальчика, но проучился он в гимназии лишь несколько месяцев: в конце осени заболел, и врачи велели прекратить занятия. Тогда родители пригласили домашнего учителя, студента физико-математического факультета, тифлисского уроженца Багратия Ивановича Газалова, который подготовил его к поступлению в петербургскую гимназию Гуревича. Газалов привязался к ученику, хотя не мог преодолеть его неспособность к математике. За скромные успехи в этой области он иронически звал Николая Лобачевским. Видя любовь мальчика к животным (помянутые уже попугаи, белые мыши и морские свинки), он подарил ему книгу с надписью: “Будущему зоологу”.

Занятия с репетитором приходятся на 1895–1896 годы, Газалов занимался с Николаем зимой и весной 1895 года в Царском Селе. А затем Гумилёвы переезжают в Петербург, где мальчиков отдают в знаменитую гимназию Гуревича. Занятия с репетитором продолжаются и там. Заявление С. Я. Гумилева о поступлении сына Николая в петербургскую гимназию Я. Г. Гуревича датировано 15 апреля 1896 года, а экзамены он держал в мае.

В 1900 году Гумилевы купили небольшую усадьбу Поповку, и вся семья по нескольку месяцев в году проводила там. В это время Коля увлекся зоологией и географией, развел дома разных животных – морских свинок, белых мышей, птиц, белку.

Гумилев проучился в гимназии Гуревича лишь четыре года. На вступительных экзаменах он показал удовлетворительные, достаточные для поступления в первый класс знания по закону Божьему, арифметике и немецкому. Преподаватель же русского языка рекомендовал ему обратить внимание на “слабое правописание и недостаток грамматических сведений”. Грамотно писать Гумилев не научился до конца жизни, в чем не без шутливой бравады признавался Одоевцевой. “Своими недостатками следует гордиться. Это превращает их в достоинства… Моя безграмотность совсем особая. Ведь я прочел тысячи и тысячи книг, тут и попугай бы стал грамотным. Моя безграмотность свидетельствует о моем кретинизме. А мой кретинизм свидетельствует о моей гениальности”.

Срочная ведомость об успехах Н.Гумилёва, выданная в гимназии Гуревича за 1899-1900 уч.год

 

Но если вступительные экзамены Гумилев сдал неплохо, то с каждым годом он учился все хуже. В следующем году – ни одной четверки. Тройки по закону Божьему, русскому языку, истории (единственный предмет, по которому Гумилев в течение года получил одну четверку в четверти), геометрии. По географии он тоже получает по итогам четвертных отметок тройку, но проваливает годовой экзамен. Явные и несомненные двойки по латыни, греческому, французскому и алгебре, а по немецкому Гумилев ухитряется получить на годовом экзамене даже единицу. (В царской гимназии эта отметка еще была в ходу, тогда как в советское время она окончательно слилась с двойкой.) Видимо, его слабая успеваемость были темой постоянных шуток; эта тема обыгрывается в многочисленных экспромтах Гумилева, посвященных переводчику. На этом фоне впечатляюще выглядят хорошие отметки за внимание (четверка), прилежание (четверка) и поведение (пятерка). С такими результатами Гумилев покинул гимназию Гуревича. 

Но если учился он хуже некуда, то читал запоем. Уже в раннем детстве с журналом “Природа и люди” соседствовал Шекспир. Но первой книгой были сказки Андерсена. По свидетельству Ахматовой (сохраненному Лукницким), эту книгу Гумилев хранил у себя долгие годы и часто перечитывал.  Прочел все, что было дома и у друзей. Тогда родители договорились со знакомым букинистом. Писатели Гумилева в этот период – Майн Рид, Жюль Берн, Фенимор Купер, Гюстав Эмар. Но уже в третьем-четвертом классе гимназии Гумилев предпочитает русскую и мировую классику, в том числе поэтическую. “Песнь о старом мореходе” Кольриджа он много лет спустя переведет на русский – и этому переводу суждено остаться непревзойденным.

Известно, что юный Николай, с таким пренебрежением относившийся к гимназическим занятиям, аккуратно конспектировал прочитанные книги и делал для отца “доклады о современной литературе”. Эти доклады были составной частью “литературно-музыкальных” вечеров, которые Дмитрий и Николай устраивали для Степана Яковлевича (собственно, это единственное свидетельство его сколько-нибудь активного и заинтересованного участия в воспитании сыновей). Отец с удовлетворением отмечал, что у младшего сына “хорошо поставлена речь”. Вероятно, это как-то утешало родителей на фоне его сомнительных гимназических успехов.

Одновременно Николай увлекся оловянными солдатиками, и со своими сверстниками в Поповке устраивал сражения, в которых каждый выставлял целую армию солдатиков. Играя, он с товарищами организовал «Тайное общество», где играл роль «Брамы-Тамы». Мальчишки были «помешаны» на тайных ходах, на подземельях, на заговорах и интригах…Родители давали каждому из участников игр по лошади, и они воображали себя ковбоями или индейцами. Гумилев носился и на оседланных, и на неоседланных лошадях, и смелостью своей вызывал восторг и неизменный авторитет у товарищей. Все эти игры не мешали ему заниматься серьезным чтением. 

В третьем классе гимназии Гумилев увлекся театром: посещение утренних спектаклей входило в программы царскосельских гимназистов. Он регулярно посещает утренние (удешевленные) спектакли для гимназистов в столичных театрах. В гимназии издавался рукописный литературный журнал. Гумилев поместил в нем свой рассказ. Летом он написал большое стихотворение «О превращениях Будды».

Из “колдовского ребенка” вырос, по видимости, нормальный подросток, лазающий по деревьям, читающий Буссенара, играющий в индейцев. Благодаря смелости и начитанности он даже стал заводилой в детской компании. Впоследствии Гумилев определил свой “внутренний” возраст так: тринадцать лет. Видимо, именно в этом возрасте его самоощущение было наиболее гармоничным. Именно тринадцати лет от роду он был счастлив, самодостаточен, равен себе.

Тринадцать лет Гумилеву исполнилось в 1899 году. Год спустя он, вместе с родителями, покинул столицу.  В 1899 году вся семья в связи с состоянием здоровья отца перебралась на Кавказ, в Тифлис, и Николай поступил второй раз в 4-й класс, во 2-ю Тифлисскую гимназию. Проучился он в ней полгода, а 5 января 1901 года родители перевели его в 1-ю Тифлисскую мужскую гимназию. Успехи чуть лучше, чем в Петербурге. По истории за 1900–1901 год он даже получает пятерку, по географии – четверку, по остальным предметам – тройки. По греческому ему пришлось держать переходной экзамен, но в конечном итоге свою тройку он получил и по этому предмету – и наконец перебрался в пятый класс. Известно, что Гумилеву пришлось держать осенью экзамены, чтобы перейти в шестой класс. В шестом классе (1902/03 учебный год) Гумилев имел шесть четверок: по закону Божьему, французскому языку, истории, географии и, как ни странно, по немецкому и по физике. По остальным предметам (русский, латынь, греческий, математика) – тройка.

Он продолжает много читать, писать стихи и 8 сентября 1902 года выступил в газете «Тифлисский листок» с первым собственным стихотворением «Я в лес бежал из городов». Эта публикация доставила автору не только удовольствие – он окончательно определил свой путь.

В 1903 году вся семья возвращается в Царское Село, и Николай поступает в Николаевскую мужскую гимназию, директором которой является известный поэт И.Ф. Анненский, имевший большое влияние на своих учеников. В 1905 году Николай Гумилев выпускает свой первый сборник стихов «Путь конквистадоров». В 1906 году он работает над драмой «Шут короля Батиньоля», которую так и не заканчивает.

Когда Гумилев по результатам учебы был на грани отчисления из гимназии, И.Ф. Анненский настоял на том, чтобы оставить ученика, сказав: «Все это – правда, но ведь он пишет стихи».

Наиболее близким другом Н. Гумилева в период его учебы в Николаевской гимназии был Андрей Горенко — единственный сверстник, с которым он мог обсуждатъ свои стихи и поэзию модернистов. Как друг Андрея, Николай стал бывать в доме Горенко, благодаря чему получил возможности чаще видеть его сестру Анну (Ахматову) — предмет неразделенной гимназической любви.

Судя по отрывочным воспоминаниям соучеников, Николай был далек от гимназической жизни и тяготился непониманием сверстников. «Уже год, как мне не удастся ни с кем поговорить так, как мне хотелось бы...» — писал он В. Брюсову из Царского Села 8 мая 1906 года. Анна Ахматова говорила, правда преимущественно о согражданах, а не о соучениках, что царскоселы и Николай Степанович недоброжелательно относились друг к другу: «Он был такой — гадкий утенок — в глазах царскоселов», «Николай Степанович совершенно не выносил царскоселов». Царскоселы не понимали юного поэта, не ценили его поэзию и были даже «довольно звероподобные люди»1.

Да простит нас читатель за заочный спор с великой Ахматовой, но думается, что неприятие юношеских стихов Гумилева и модернистской поэзии не является признаком отсталости в широком смысле этого слова и, тем более, признаком «зверинноподобности». Ведь из жителей Царского Села начала XX века, включая одноклассников Николая Гумилева, вышло немало достойных и значимых людей.

О периоде учебы Н. Гумилева в Николаевской гимназии фактического материала сохранилось немного. Это обрывочные воспоминания соучеников Гумилева (не одноклассников): Н.Пунина, Л. Аренса, Н.Оцупа, Дм. Кленовского и Вс. Рождественского, царскосела Э. Голлербаха, подруги Ахматовой В. Срезневской и сводной сестры Н. Гумилева А.С. Сверчковой, а также гимназические документы и свидетельства А.Ахматовой, учителя гимназии Ар.Мухина, родителей соученика Дм.Коковцова и др., собранные П.Лукницким.

Из них нам известно, что впервые Коля Гумилев поступил в Николаевскую гимназию осенью 1894 года, но проучившись в гимназии лишь несколько месяцев, был вынужден из-за болезни перейти на домашнее обучение.

Снова порог царскосельской гимназии oн переступил лишь осенью 1903 года, поступив в VII класс после возвращения семьи из Тифлиса.

Учился в гимназии Николай плохо и неохотно, весной 1904 года не смог выдержать переводных экзаменов и был оставлен на второй год в седьмом классе.

Юного поэта не оставил своим вниманием и поддержкой его Учитель — И.Ф. Анненский. Вероятно, далеко не сразу общение с директором и Учителем стало неформальным. Толчком, скорее всего, послужила вышедшая из печати в октябре 1905 года первая книга стихов Гумилева «Путь конквистадора»:

Книгу Гумилев раздарил своим знакомым – вплоть до горничной Зины, вскоре перешедшей от Гумилевых к Кленовским и с гордостью показывавшей новому молодому барину книжку старого.

«После выхода книги Гумилев стал общаться с И.Ф. Анненским. Наверное, из-за разницы лет и положений – гимназист и директор гимназии – вначале все же отдаленно, скорее так: начал бывать у Иннокентия Федоровича»2.

Подаренный Анненскому экземпляр сборника он надпишет посвященным ему четверостишием:

Тому, кто был влюблен, как Иксион

Не в наши радости земные, а в другие,

Кто создал Тихих песен нежный сон,

Творцу Лаодамии,

                               – от автора

Здесь Гумилев упоминает опубликованные оригинальные трагедии Анненского: «Царь Иксион» и «Лаодамия», а также сборник его стихов «Тихие песни». После выхода в свет своей первой «Книги отражений» – сборника литературно-критических статей, посвященных отечественным классикам (1906), Анненский сделает для Гумилева на его экземпляре дарственную надпись:

Меж нами сумрак жизни длинный,
Но этот сумрак не корю,
И мой закат холодно-дынный
С отрадой смотрит на зарю.3.

Всеволод Рождественский (со ссылкой на Кривича) передает следующий анекдот о том, каким образом это произошло:

"Гумилев, бывший дежурным по классу, перед уроком латинского языка вложил свою книжечку в классный журнал, принесенный из учительской, и положил на кафедру… Прогремел звонок, возвещающий “большую перемену”, и Анненский покинул класс с журналом в руках. Кончилась перемена, и Гумилев отправился в учительскую за журналом для другого преподавателя. И, идя обратно по длинному коридору, обнаружил директорский подарок."

Нелепость на нелепости: вероятно, предполагается, что Анненский, не афишировавший своих поэтических занятий, приходил на уроки с экземпляром “Тихих песен” наготове – на всякий случай. Или на большой перемене он сбегал домой за книжкой своих стихов для двоечника Гумилева? То, что он преподавал не латынь, а греческий, в данном случае уже второстепенно. И зачем бы Гумилеву, хорошо знакомому с тем же Кривичем, передавать книгу его отцу столь экзотическим способом? Самое же главное, что стихотворная надпись Анненского (как стало известно после ее факсимильной публикации в “Дне Поэзии. 1986”) сделана не на “Тихих песнях”, а на “Первой книге отражений”, вышедшей год спустя после “Пути конквистадоров” – в 1906 году и под подлинным именем автора.19 

Во всяком случае, личное общение Гумилева и Анненского началось именно с “Пути конквистадоров”. Безусловно, уже тогда Анненский признал в Гумилеве настоящего поэта, и его посыл напоминает передачу творческой эстафеты поэтом Державиным юному Пушкину.

Весной 1906 года Н.Гумилёв сдал выпускные экзамены и 30 мая получил аттестат зрелости за № 544, в котором значилась единственная пятерка по логике.

Преподаватель гимназии А. А. Мухин вспоминал:

«Гумилев отвечал на экзамене плохо. Его спросили, почему он плохо подготовился к экзаменам? Николай Степанович ответил: „Я считаю, что прийти на экзамен, подготовившись к нему, это все равно, что играть краплеными картами"»2

На экзамене он получил пятерку также по русскому языку. Об этом экзамене существует примечательное свидетельство того же преподавателя: “На вопрос, чем замечательна поэзия Пушкина, Гумилев невозмутимо ответил: “Кристальностью”. Чтобы понять силу этого ответа, надо понимать, что мы, учителя, были совершенно чужды новой литературе, декадентству. Этот ответ ударил нас как обухом по голове. Мы громко расхохотались!” Но пятерку все же поставили.

Четверки Гумилев получил по истории, французскому и географии. По Закону Божию четверка в году, тройка на экзамене. По математике, физике, латыни и греческому – тройки. Могло быть хуже, тем более что интересы Гумилева к тому времени были уж совсем далеко от побеленных новым директором гимназических стен.

Царскосел Э. Голлербах очень смешно рассказывал, как гимназист Гумилёв, без устали ухаживавший за барышнями, целый час умолял одну из них, катая ее на извозчике:

— Будем как солнце!

Быть как солнце значило тогда выполнять завет Бальмонта:

Хочу быть дерзким, хочу быть смелым,
Из сочных гроздьев венки сплетать,
Хочу упиться роскошным телом,
Хочу одежды с него сорвать.

 

Много больше учебы его мысли занимала поэзия и ученица Мариинской гимназии Аня Горенко, с которой он регулярно начал встречаться с весны 1904 года.

Анна и Николай познакомились в Рождественский сочельник- 24 декабря 1903 г.

Эту встречу с небольшими неточностями описала в своих воспоминаниях подруга Ахматовой всей жизни — Валентина Тюльпанова ( в замуж. Срезневская):

"… С Колей Гумилевым, тогда еще гимназистом седьмого класса, Аня познакомилась в 1904 году, в сочельник. Мы вышли из дому, Аня и я с моим младшим братом Сережей, прикупить какие-то украшения для елки, которая у нас всегда бывала в первый день Рождества. Был чудесный солнечный день. Около Гостиного двора мы встретились с "мальчиками Гумилевыми": Митей, старшим, — он учился в Морском кадетском корпусе,- и с братом его Колей — гимназистом императорской Николаевской гимназии.

Я с ними была раньше знакома, у нас была общая учительница музыки — Елизавета Михайловна Баженова. Она-то и привела к нам в дом своего любимца Митю и уже немного позже познакомила меня с Колей. Встретив их на улице, мы дальше пошли уже вместе, я с Митей, Аня с Колей, за покупками, и они проводили нас до дому. Аня ничуть не была заинтересована этой встречей, а я тем менее, потому что с Митей мне всегда было скучно; я считала (а было мне тогда уже пятнадцать!) что у него нет никаких достоинств, чтобы быть мною отмеченным..."18

Тогда 14-летняя Аня Горенко была стройной девушкой с огромными серыми глазами, резко выделявшимися на фоне бледного лица и прямых черных волос. Увидев ее точеный профиль, некрасивый 17-летний юноша понял, что отныне и навсегда эта девочка станет его музой, его Прекрасной Дамой, ради которой он будет жить, писать стихи и совершать подвиги.

Аня была царскосельским старожилом — ее семья жила здесь уже больше десяти лет. Гумилевы же недавно вернулись в Царское Село после восьмилетнего перерыва, и Коля все никак не мог привыкнуть к «новому месту».

Больше всего мальчика огорчало то, что у него совершенно не складывались отношения с одноклассниками. Коля вообще с трудом находил общий язык со сверстниками. Высокий, немного нескладный, слегка косящий глазами, картавый и очень церемонный в обращении, он резко выделялся на фоне прочих семиклассников Царскосельской Императорской Николаевской гимназии.

Поэт и эссеист Николай Оцуп вспоминал о Гумилеве:

«Он так важно и медлительно, как теперь, говорит что-то моему старшему брату Михаилу. Брат и Гумилев были не то в одном классе, не то Гумилев был классом младше. Я моложе брата на 10 лет, значит, мне было тогда лет шесть, а Гумилеву лет пятнадцать. И все же я Гумилева отлично запомнил, потому что более своеобразного лица не видел в Царском Селе ни тогда, ни после. Сильно удлиненная, как будто вытянутая вверх голова, косые глаза, тяжелые медлительные движения, и ко всему очень трудный выговор, — как не запомнить!»

«Он не был красив, — подтверждает в своих мемуарах Валерия Срезневская, — в этот ранний период он был несколько деревянным, высокомерным с виду и очень неуверенным в себе внутри… Роста высокого, худощав, с очень красивыми руками, несколько удлиненным бледным лицом, — я бы сказала, не очень заметной внешности, но не лишенной элегантности. Так, блондин, каких на севере у нас можно часто встретить».

В то время пылкий юноша вовсю старался подражать своему кумиру Оскару Уайльду. Носил цилиндр, завивал волосы и даже слегка подкрашивал губы. Однако, для того чтобы завершить образ трагического, загадочного, слегка надломленного персонажа, Гумилеву не хватало одной детали. Все подобные герои непременно были поглощены роковой страстью, терзались от безответной или запретной любви — в общем, были крайне несчастливы в личной жизни.

На роль прекрасной, но жестокой возлюбленной Аня Горенко подходила идеально. Однако Анна была влюблена в другого. Владимир Голенищев-Кутузов (так же выпускник Николаевской гимнзаии, но 1900 года), а тогда — репетитор из Петербурга — был главным персонажем ее девичьих грез.

«Они посещали вечера в Ратуше, были на гастролях Айседоры Дункан, на студенческом вечере в Артиллерийском собрании, участвовали в благотворительном спектакле в клубе на Широкой улице, были на нескольких, модных тогда, спиритических сеансах у Бориса Мейера, гуляли, катались на коньках»3.

В многочисленных жизнеописаниях Н. Гумилева рассказывается о первой встрече с Аней Горенко в сочельник 1903 года, о выходе в октябре 1905 года первого сборника стихов «Путь конквистадоров», о начале переписки с В.Брюсовым, о первых «внегимназических» контактах с Иннокентием Анненским, которому он посвятил сгихотворение.

Из имеющихся воспоминаний довольно сложно представить себе цельный портрет Гумилева-гимназиста. Большинство мемуаристов отмечали отстраненность Гумилева от гимназической жизни, желание самоутвердиться в поэзии, некоторую неуверенность в себе.

Николай Пунин вспоминал, что «никакого интереса к гимназической жизни он не обнаруживал, но вокруг его имени гудела молва; говорили об его дурном поведении, об его странных стихах и странных вкусах»4.

«Над ним трунили, упрекали в позерстве, называли „изысканным жирафом", смеялись над его „экспериментами". Молодой поэт презирал благополучных обывателей, из вежливости отшучивался, а в душе злился, как идол металлический среди фарфоровых игрушек»,5 — говорил о Гумилеве Э.Голлербах.

Вдобавок ко всему, Гумилев писал стихи, причем стихи не классические и не героические — он был приверженцем модернистского направления в поэзии. Его сверстники подобного творчества не понимали и не принимали. 

Известна полумифическая история, рассказанная Вс. Рождественским, о том, что на именины Ани Горенко он преподнес ей букет роз, который оказался девятым подобным букетом. Задетый за живое, Гумилев тут же отправился в императорский цветник, исхитрился нарвать там роз и через час преподнес их имениннице со словами: «Такого у вас нет. Это цветы императрицы!»6.

Опубликована история несостоявшейся дуэли Н. Гумилева с соучеником Куртом Вульфиусом, рассказанная братом Курта Анатолием7.

Зимой 1903—1904 годя Николай и Курт все свободное время отдавали игре в винт. «За одной такой игрой они вздорили, и была решена дуэль на шпагах. Дуэльных шпаг не оказалось, и пришлось воспользоваться учебными рапирами, но т. к. последние снабжены предохранительными пластинками на концах, то наши герои, не задумываясь, вышли па улицу и стали стачивать о камни металлические кружочки». Дуэлянты собрались выяснять отношения в близрасположенном лесу в Вырице, но подоспевший за 5 минут ло отхода поезда брат Николая Дмитрий (его предупредили о ссоре) расстроил поединок, сказав, что их немедленно требует к себе директор. «Дуэль не состоялась, и долго в Царском смеялись, вспоминая рапиры».

Имеется несколько словесных портретов Н. Гумилева той поры, в которых подчеркивается удлиненное лицо, косящие глаза, красивые руки.

«Он не был красив в этот ранний период он был несколько деревянным, высокомерным с виду и очень неуверенним в себе внутри. <...> Рост высокого, худовдав, с очень красивыми руками, несколько удлиненным бледным лицом, я бы сказала, не очень заметной внешности, но не лишенной элегантности» (В.Срезневская); «Некрасивый, но с тщательно сделан¬ным пробором по середине головы, он ходил всегда в мундире, кажстся, па белой подкладке, что считалось среди гимназистов высшим шиком» (Н. Пунин).

Николай ревниво относился к своей внешности, В. Лукницкая (1990) говорит, что Гумилев считал себя некрасивым и мучился от этого. По вечерам он «запирал дверь и, стоя перед зеркалом, гипнотизировал себя, чтобы стать красавцем».

И если письменные свидетельства о гимназическом периоде жизни Николая Гумилева, хоть в небольшом количеств, но сохранились, то до последнего времени считалось, что его визуальных изображений этого периода жизни не сохранилось ни одного. Однако находка и уточнение даты известной фотографии Гумилева (речь о них идет ниже), сделанные К. Финкельштейном (биографом выпускников Николаевской гимназии), надеемся, смогут опровергнуть предыдущее утверждение.

В гимназическом рукописном журнале «Юный Труд»8 за 1906/1907 учебный год, среди прозы и поэзии учеников были приведены их рисунки на темы школьной жизни. В 13 номере журнала помещен рисунок, изображающий любующегося собой перед зеркалом гимназиста с усиками, в мундире с высоким стоячим воротником. Карикатура дана без названия и без подписи автора, так что на первый взгляд, может показаться, что на ней представлен собирательный образ безымянного гимназиста.

Но давайте сравним этот рисунок с образом Гумилева, приведенным в рассказе-воспоминании «Поэты царскосельской гимназии» Дм. Кленовского:

«Я стал присматриваться к Гумилеву в гимназии. Но с опаской — ведь он был старше меня на 6 или 7 классов! Поэтому и не разглядел его, как следует… А если что и запомнил, так чист внешнее. Помню, что был он всегда особенно чисто, даже франтовато, одет, В гимназическом журнальчике была на него карикатура: стоял он, прихорашиваясь, перед зеркалом, затянутый в мундирчик, в брюках со штрипками, в лакированных ботинках» .

Все сходится: и франтоватой вид, и зеркало, и брюки со штрипками, и лакированные ботинки. Действительно ли на ней изображен Николай Гумилев?

Здесь можно строить лишь предположения. Возможно, конечно, что гимназист на рисунке является собирательным образом, и Кленовский соединил его с Гумилевым позже, поскольку рассказ—воспоминание был написан им почти через 50 лет после окончания гимназии. Но в процитированной статье память не изменяет автору в приводимом перечне учеников и в изложении событий. Вряд ли он мог написать про Гумилева и карикатуру лишь для «красного словца».

Нельзя не заметить и определенное сходство между образом на рисунке 1907 года и известной фотографией Гумилева в мундире с высоким стоячим воротником: усики, мундир, удлиненная шея, прическа. Принято считать, что этот снимок датирован 1908-м годом, поскольку он хранится в студенческом деле Гумилева 1908 года. Однако, К. Финкельштейну удалось выяснилось, что на самом деле фотография Гумилева в мундире была сделана не позднее июля 1906 года. Аналогичный снимок, хранящийся в Нью-Йоркской публичной библиотеке, содержит инскрипт следующего содержания: «Означенное на сей фотографической карточке (действительно) и означает личность сына статского советника Николая Степановича Гумилева. 1906, июля 3 дня г. Царское Село. Пристав В. (Сахаров)». Значит, эта фотография была сделана, вероятно, сразу после окончания Гумилевым гимназии.

Интересное замечание, характеризующее Н. Гумилева—гимназиста, сделала специалист по истории костюма О. А. Хорошилова (внучка Л. Пунина), ознакомившись с фотографией 1906 года и карикатурой. Она сообщила, что на снимке «Николай Гумилев изображен в парадном гимназическом мундире (темно-синий на 9 серебряных гладких пуговицах и серебряным узким галуном по воротнику). Мундир абсолютно точно сшит на азказ, при том у хорошего закройщика, понимающего толк в „тонности" (этим словом раньше обозначали все виды шика). Здесь все говорит о том, что его носитель — франт до кончиков пальцев — слишком высокий в сравнении с установленным воротник мундира и еще выше белый воротничек, который акцептирует длину шеи (длинная шея и осиная талия — в те годы были признаками модной красоты не только у женщин, но и у мужчин — особенно в первых гвардейских полках). Поэтому карикатура (обратите внимание на аналогичную длину шеи и то, как она подчеркнута слишком длинным воротником) это на 90% Гумилев. Тем паче, что он изображен в гимназическом мундире».

Главным возражением оппонентов, по поводу карикатуры в журнале может стать вопрос: «Почему карикатура была опубликована в гимназическом журнале, когда Гумилев уже покинул стены учебного заведения?». Но на него может быть найден довольно убедительный ответ. Скорее всего, карикатура была создана ешу во время учебы Гумилева в гимназии, однако ранее опубликовать ее не было возможности, поскольку гимназический журнал начал выходить только осенью 1906 года. А если бы такая возможность и представилась, открыто опубликовать карикатуру па Гумилева, не опасаясь «тяжких последствий», вряд ли бы кто решился.

Николай Пунин вспоминал, что гимназисты боялись Николая Степановича и никогда не осмелились бы сделать с ним «что-нибудь, вроде запихивания гнилых яблок в сумку», как это они проделывали с одноклассником Гумилева, «великовозрастным маменькиным сынком» Димой Коковцовым.

«Николая Степановича они боялись и никогда не осмелились бы сделать с ним-что-нибудь подобное, как-нибудь задеть. Наоборот, к нему относились < великим уважением и только за глаза иронизировали над любопытной, непонятной им и вызывавшей их и удивление, и страх, и недоброжелательство „заморской штучкой" — Колей Гумилевым»1.

А с отьездом Гумилева за границу появилась возможность безнаказанно разместить карикатуру в гимназическом журнале- в июле 1906 года Гумилёв отправляется в свою первую поездку в Париж.

В Париже, в общей сложности, Гумилёв пробыл 19 месяцев, впервые приехав туда в июле 1906 года и пробыв там по апрель 1907, вновь с июля по октябрь и с ноября 1907 по май 1908 года.

Отвергнутый поэт снова уезжает в Париж, считая, что единственный приемлемый выход из ситуации — самоубийство. Сводить счеты с жизнью поэт отправляется в курортный городок Турвиль. Грязноватая вода Сены показалась Гумилеву неподходящим пристанищем для измученной души влюбленного юноши, а вот море — в самый раз, тем более что Ахматова не раз говорила ему о том, что обожает смотреть на морские волны. Однако его приняли за бродягу, вызвали полицию, и Николай отправился давать объяснения в участок. Свою неудачу Гумилев расценил как знак судьбы и решил попытать счастья в любви еще раз. Николай пишет Ахматовой письмо, где вновь делает ей предложение. И вновь получает отказ.

Во время своих частых путешествий Гумилёв вбирает в душу впечатления имперской мощи и воинской доблести впережку с южной экзотикой, что и определяет изначально его вкусы, его поэтический почерк, начиная с первого сборника стихов «Путь конквистадоров». Не слишком усердный в гимназическом учении (хотя директором его гимназии работает знаменитый поэт Иннокентий Анненский), Гумилёв весьма усерден во внепрограммном «приключенческом» чтении. С трудом и опозданием окончив гимназию, он тотчас уезжает в Париж, где проводит два года, общаясь с французскими поэтами и художниками и пытаясь издавать литературно-художественный журнал «Сириус», весьма далекий, как видно и из названия, от повседневной обыденщины и предназначенный, как видно из издательских разъяснений, исключительно «для изысканного понимания».

В Россию Гумилев приезжает лишь в апреле 1907 года. В первую очередь он отправляется к Анне в Киев, затем к Брюсову в Москву. Лукницкая объясняет этот приезд Гумилева в Россию необходимостью предстать перед призывной комиссией. Но справка о его медицинском освидетельствовании и об освобождении от воинской повинности датируется 30 октября 1907 года.

Из Москвы Гумилев отправился в Березки (пострадавшие от поджогов в 1905 году и вскоре проданные); какое-то время он провел в Петербурге и в Царском. Более подробных свидетельств об этом времени – с конца мая по начало июля 1907-го – нет. В начале июля он отправился в Севастополь, где проводила лето Анна Горенко. По-видимому, там, на даче Шмидта, произошел очередной разрыв. Анна берет назад данное слово, помолвка расторгается.

Ахматова рассказывала Лукницкому, что

"на даче Шмидта у нее была свинка и лицо ее было до глаз закрыто – чтобы не было видно страшной опухоли… Николай Степанович просил ее открыть лицо, говоря: “Тогда я вас разлюблю!” Анна Андреевна открывала лицо, показывала… “Но он не переставал любить меня! Только говорил: “Вы похожи на Екатерину II”.

Кроме того, известно, что Гумилев сжег свою пьесу “Шут короля Батиньоля”, на которую возлагал большие надежды и которую Анна отказалась слушать. А все же их духовное и интеллектуальное общение продолжается. В частности, Гумилев перед отъездом дарит Анне книгу Папюса. Ахматова рассказывала об этом Лукницкому, но едва ли прочитала оккультное сочинение. Во всяком случае, для ее поэзии это чтение никак не пригодилось.

Из Севастополя, не заезжая в Петербург, кораблем “Олег” молодой поэт отплыл во Францию.

В Париже, в июле 1907 года, в мастерской художника Себастьяна Гуревича происходит знаковая встреча Николая Гумилёва и Елизаветы (Лили) Дмитриевой, которой предстоит сыграть в дальнейшем весьма заметную роль не только в жизни Гумилёва, но и его учителя — И.Ф. Анненского. Лиля Дмитриева — не кто иная, как поэтесса, главный персонаж мистификации "Черубина да Габриак", из-за которой Гумилёв будет стреляться с Максимилианом Волошиным.

В ноябре-декабре 1907 года он начинает испытывать нужду в деньгах.

 

1908

 

У этих денежных сложностей есть очевидное объяснение: в январе 1908 года Гумилев за свой счет (то есть из тех 100 рублей, что ежемесячно приходили ему из России) издает вторую книгу стихов – “Романтические цветы”. На шмуцтитуле её – посвящение “Анне Андреевне Горенко”. 

Рецензия на книгу И.Ф. Анненского была напечатана в “Речи” 15 декабря 1908 года. Накануне газета предложила ему сотрудничество в качестве рецензента. Рецензия на книгу Гумилева была первой, предложенной Анненским газете. Она была самой оригинальной из всех. Анненский, как и другие рецензенты, выделяет “Озеро Чад” и примыкающего к нему “Жирафа”. Анненский в целом достаточно высоко оценивает книгу молодого поэта.

В 1908 году Гумилёв возвращается в Россию сформировавшимся поэтом и критиком. Однако скоро становится очевидно, что он ведет себя совсем не так, как принято в тогдашней поэтической среде, проникнутой декадентской «расслабленностью». 

4 апреля

Газета "Царскосельское дело" публикует пасквиль, в котором неоправданно зло подвергается издевкам Н. С. Гумилев и вышедший в Париже его сборник "Романтические цветы". Много лет спустя А. А. Ахматова говорила об этом как о "явной травле со стороны озверелых царскоселов. [...] В этом страшном месте все, что было выше какого-то уровня, подлежало уничтожению. [...] В Н. С. царскоселам все было враждебно больше всего декадентские стихи, затем поездки в Африку, высказывания вроде того, что его любимая героиня не Татьяна и не Лиза, а библейская Ева. Этого ему царскоселы никогда не простили". В журнале "Весы", № 5, опубликована статья "Два салона", подписанная: "Н. Г.". Интересно редакционное примечание: "Редакция помещает это письмо, как любопытное свидетельство о взглядах, разделяемых некоторыми кружками молодежи, но не присоединяется к суждениям автора статьи".

Гумилев покидает Париж не раньше 12 мая 1908 года. Сначала он направился в Севастополь, где находилась Анна Горенко. Здесь состоялось очередное “последнее” объяснение. Анна вновь отказала упорному влюбленному. Они с Гумилевым приняли решение “не встречаться и не переписываться” и вернули друг другу прежние письма и подарки. Анна отказалась вернуть ему подаренную им чадру, сославшись на то, что она “изношена”. 

Из Севастополя он отправился в Москву, где вновь встретился с Брюсовым, оттуда – в Царское Село. Казалось, юношеские “годы странствий” подходят к концу. Но Гумилеву предстояло еще одно путешествие – прежде чем начнется не слишком долгий период оседлой жизни.

24 мая

Гумилев баллотировался в кружок "Вечера Случевского" на собрании, состоявшемся у В. И. Кривича в Царском Селе, и был избран. "Петербургская газета" писала об этом: "Дебютировавший на этом вечере молодой поэт Н. Гумилев был избран членом "Вечеров Случевского". Это было последнее заседание в сезоне 1907-1908 гг. В следующем сезоне (май 1908-апрель 1909) поэт был в Кружке шесть раз.

Об участии Гумилёва в кружке, носившем название «Вечера Случевского», упоминает В. Н. Княжнин (Ивойлов) в своей книге «Александр Александрович Блок»: «…даже такой, по существу, поэтически консервативный кружок поэтов и поэтесс, как «Вечера Случевского», к 1909 г. насчитывал в числе своих членов по крайней мере 10 модернистов (10% всего опубликованного числа членов кружка)». 

Уже в июле Гумилев пишет Брюсову о своем намерении отправиться осенью “в Абиссинию”. В Царском Селе Гумилев лишь ненадолго появляется в августе – за эти две-три недели он успевает (нарушив принятое, казалось бы, в Севастополе взаимное решение) мимолетно встретиться с приехавшей сюда Анной Горенко. Видимо, любовь, обида, уязвленное самолюбие продолжали мучить его.

5 сентября 1908 года Гумилев пишет Кривичу:

"…Очень и очень сожалею, что не могу воспользоваться Вашим любезным приглашением, но я уезжаю как раз сегодня вечером. Ехать я думаю в Грецию, сначала в Афины, потом по разным островам. Оттуда в Сицилию, Италию и через Швейцарию в Царское Село. Вернусь приблизительно в декабре."

Таким образом, покидая Петербург, поэт сам не знал, куда направляется – то ли в Швейцарию, то ли в Абиссинию. Денег при этом с собой у него было очень мало – очередное “паломничество Чайльд-Гарольда” совершалось вопреки воле отца. Скорее всего, Гумилев потратил на него гонорары из “Речи”.

7 сентября Гумилев приезжает в Киев, где проводит два дня. 9 сентября он выезжает в Одессу, откуда 10-го на пароходе Русского пароходного общества через Синоп, Бургос, Константинополь, Салоники отбывает в Александрию. В Египет он прибыл 1 октября и провел там пять дней. В дальнейших поисках экзотики он поехал (3 октября) в главный город страны, резиденцию хедива (вице-короля) – в Каир. Но тут у него совершенно неожиданно кончаются деньги. Каким-то образом добирается он до Александрии, Наконец он занимает деньги у ростовщика, покупает билет на пароход (6 октября) и возвращается, согласно Лукницкому, тем же путем – через Одессу и Киев.

Желание съездить в Африку, очевидно, возникло у Гумилёва достаточно давно. Всеволод Рождественский, говорил, что Абиссиния возбуждала необыкновенное любопытство царскосельских гимназистов. Как и Анна Ахматова, он считал, что в Царском Селе служили или во всяком случае бывали офицеры и казаки из конвоя, сопровождавшего первую российскую дипломатическую миссию. А юный Гумилев, по словам Рождественского, очень любил расспрашивать военных.

В письме к Брюсову Гумилев пишет, что вернулся в Царское 9 ноября.

В Царском Селе Гумилев поселяется с родителями – сперва на Конюшенной улице, 35, в доме Белозеровой, потом (с 1909 года) – на Бульварной улице, 49, в доме Георгиевского

В доме Белозеровых Гумилёвы познакомились с соседями - семьёй художников – Д.Н. Кардовского, видного книжного графика и сценографа, и его супругой О.Л. Делла-Вос-Кардовской. Гумилевы и Кардовские продолжали общаться и после переезда на Бульварную. О. Делла-Вос-Кардовская написала в ноябре 1908-го портрет Гумилева, привлеченная не столько его поэтическим даром, сколько “какой-то своеобразной остротой в характере лица”. Удивительно, что общепризнанно некрасивая внешность Гумилева становилась предметом интереса стольких художников – в течение всей его жизни.

Продолжаются и другие царскосельские знакомства. По приезде в Россию в 1908 году Гумилёв возобновляет общение с семьёй Аренсов, представитель которой — Лев Аренс, закончил Николаевскую гимназию на 3 года позже Гумилева, в 1909 году. Родителя Льва Аренса были связаны личной дружбой с родителями Н.Гумилева. А сёстры Аренс были украшением своеобразного салона, образовавшегося в павильоне Адмиралтейство, где жила семья Аренсов. Наиболее яркой личностью из сестёр была "тихая и прелестная, как ангел" Вера Евгеньевна Аренс, поэтесса и переводчица, впоследствии член Петроградского филиала Союза поэтов. Николай Гумилёв состоял с ней в переписке и посвятил ей одно из своих стихотворений. Николай подарил Вере свою первую книгу стихов "Путь конквистадора" с дарственной надписью. Две других сестры — Зоя и Лидия, были влюблены в Гумилёва, но бурный и кратковременный роман у поэта случился с Лидией, из-за чего она поссорилась с родными и ушла из семьи. Она прожила долгую и насыщенную событиями жизнь и оставила интересные воспоминания.

Увлечение Гумилёва Верой Аренс было более серьезным, но, по-видимому, их сближению помешал параллельный роман с Лидией. И планировавшееся, но не состоявшееся путешествие в Еврропу Гумилева с Верой Аренс, в итоге, стало его следующим путешествием в Африку.

 

1909

Хотя, по воспоминаниям Черновой Е.Б., племянник Николая гумилева Коля Сверчков был «вне литературы», он верил в поэтический дар Николая и поддерживал его литературные начинания. В 1909 году он исполнял обязанности секретаря редакции литературного журнала «Остров», издававшегося А.Толстым и Н. Гумилевым. Алексей Толстой вспомнил, что «в то время в Гумилева по-настоящему верил только его младший брат — гимназист пятого класса, да, может быть, говорящий попугай в большой клетке в столовой». Тот факт, что А.Толстой запомнил «Колю маленького»» как брата, а не племянника Н. Гумилева, говорит о том, что между ними были, действительно, дружеские, братские отношения.

7 января

На вернисаже "Салон 1909 года" в Петербурге Гумилев знакомится с С. К. Маковским. Итогом этого знакомства стало создание журнала "Аполлон".

5 января

Н. С. Гумилев и А. Н. Толстой нанесли визит М. А. Кузмину.

Начало 1909 г. Знакомство с В. А. Комаровским, А. А. Зноско-Боровским, П. П. Потемкиным, Г. И. Чулковым, В. А. Пястом и другими писателями и художниками. Ранняя весна 1909 г. Знакомство с О. Мандельштамом.

Гумилев познакомился с Комаровским у Делла-Вос-Кардовской, позируя ей для портрета. Впоследствии они неоднократно бывали друг у друга. Тем не менее Комаровский всегда старался как-нибудь поддеть Гумилева и иронизировал над его менторским тоном. Дружба эта, впрочем, всегда была довольно странной.

В марте 1909 года снова встретились Николай Гумилёв и поэтесса Елизавета Дмитриевна, они встретились на лекции в Академии художеств. С этой встречи начинается новый этап в жизни Н. Гумилёва. Еще раньше Дмитриева знакомится с Волошиным. Когда в середине марта 1909 года Волошин возвращается из Парижа и ненадолго останавливается в петербурге перед отъездом в свой Коктебель. Он встречается с Дмитриевой, и одновременно развивается её роман с гумилёвым.

3 апреля

У Гумилева на ул. Бульварной, в доме Георгиевского, состоялась встреча писателей и художников, которых он представил И. Ф. Анненскому.

В мае Е.Дмитриева предложила Гумилеву поехать в Коктебель, в гости к Волошину, что они и сделали. В эту поездку Гумилев пишет свои знаменитые "Капитаны", которые произвели огромное впечатление на читателей, в том числе и на И.Ф. Анненского. Здесь же в Коктебеле происходит охлаждение Гумилёва к Дмитриевой, что станет роковым обстоятельством- она загорелась столкнуть между собой Гумилёва и Волошина и позднее ей это удалось — дело закончится дуэлью.

В мае 1909 года выходит из печати новый журнал Гумилёва "Остров", который прекратит свое существование после 2 номера из-за отсутствия мецената.

В конце лета 1909 года в Петербурге создается новый литератуный журнал "Аполлон". Редактором значился сын известного художника С.К. маковский, но признанным руководителем и душой журнала в скором времени стал, конечно, Николай Гумилёв. То ли в конце августа, то ли в начале сентября (у разных мемуаристов приводятся разные данные) С. маковский получил по почте письмо, подписанное буквой "Ч". Так началась одна из самых громких литературных мистификацией под названием "Черубина де Габриак", в которую будут вовлечены и Маковский, и М. Волошин, и, конечно, Е. Дмитриева. И даже косвенно от этой истории пострадает И.Ф. Анненский.

2 октября

В газете "Царскосельское Дело" за подписью Д. В. О-е опубликована пародийная пьеса в стихах "Остов" — в связи с неудачей, постигшей Н. С. Гумилева и А. Н. Толстого при издании журнала "Остров", второй номер которого не был выкуплен из типографии, а деньги были возвращены подписчикам.

По приезде из Крыма Гумилев, совершенно не вспоминая Е. Дмитриеву, встречается с молодой художницей Н. Войтинской, которая нарисовала самый лучший его графический портрет, помещенный во 2 номере журнала "Аполлон"

Н. Гумилёв, 1909. Литография Н.Войтинской16

ноябрь

В ноябре Н.Гумилёв приезжал в г. в Киев к Анне Ахматовой, там он вновь сделал ей предложение "и на этот раз удивительно легко получил согласие Анны Андреевны стать его женой. <…>" 

Популярность Черубины де Габриак росла. Во втором номере "Аполлона" 15 ноября появилось сразу два её стихотворения. Но тут подстерегал страшный удар одного из авторов журнала, никого иного, как учителя Гумилева И.Ф. Анненского! Для того, чтобы освободить больше места для стихов Чербуины, С.Маковский изъясл стихи Анненского из набора… Вскоре он написал своё последнее стихотворение: "Пусть травы сменятся над капищем волненья..", ..

19 ноября

Волошин дал публично Гумилеву пощечину, который вызывает его на дуэль. При этом присутствовал И.Ф. Анненский и произнес: «Да, я убедился в том, что Достоевский прав: звук пощечины, действительно, мокрый».

22 ноября

Состоялась дуэль Н. Гумилёва и М. Волошина. И через несколько дней (максимум пару недель) состоялось публичное разоблачение мистификации "Черубины де Габриак".

24 ноября

В Царском Селе состоялась прощальная вечеринка, а 26 ноября Гумилев выезжает в Киев вместе с Потемкиным, Толстым и Куприным.Здесь, в Киеве неожиданно происходит то, чего так долго добивался Гумилев.На вечер "Острова Искусств" пришли Андрей и Анна Горенко, семья которых тогда жила в Киеве. Гумилев пригласил Анну выпить чашку кофе в гостинице "Европейская", в очередной раз сдела ей предложение… И немедленно получил согласие. Так круто и неожиданно еще раз изменилась его судьба. Между тем в Киеве он был лишь проездом. 

30 ноября

Умер И. Ф. Анненский, один из учителей Гумилева в поэзии, директор гимназии, в которой он учился.

4 декабря

Состоялись похороны И. Ф. Анненского на Казанском кладбище Царского Села, но Гумилев в это время уже был далеко от Царского Села — 30 ноября, в день смерти Анненского, Гумилев сел на поезд и отправился в Одессу, начиналось его новое африканское путешествие...

 

1910

Обратно в Россию Гумилев вернулся 7 (20) января 1910 года. Заехал в Киев, чтобы встретиться с Анной, и 5 (18) февраля) приехал домой. Встреча его с родными была омрачена: на следующий день после приезда сына Степан Яковлевич Гумилёв, отец поэта, скончался.

5 апреля

Гумилев подает прошение ректору университета о разрешении на брак с Анной Горенко, а до получения такового оформляет отпуск для свадебного путешествия за границу и уезжает в Киев.

Апрель

НИКТО из родственников жениха не явился на венчание 25 апреля 1910 года, в семье Гумилевых считали, что этот брак продержится недолго. Даже перед венчанием с Гумилевым Анна Горенко, ставшая невестой, не расставалась с фото своего любимого Голенищева-Кутузова: «Он здесь со мной… Я могу его видеть – это так безумно хорошо… Я не смогу оторвать от него душу мою. Я отравлена на всю жизнь, горек яд неразделенной любви!.. Но Гумилев – моя судьба, и я покорно отдаюсь ей…»..

Женитьба на Анне Горенко, принявшей фамилию мужа и ставшей Анной Гумилёвой, так и не стала победой для Николая Гумилева. Как выразилась В. Срезневская, у нее была своя собственная сложная «жизнь сердца», в которой мужу отводилось более чем скромное место. Да и для Гумилёва оказалось совсем не просто совместить в сознании образ Прекрасной Дамы — объекта для поклонения — с образом жены и матери.

Май

До конца апреля Гумилёвы жили в Киеве, а 1 мая 1910 года отправились в свадебное путешествие в Париж. Николай как мог старался развлечь свою жену, водил её в музеи, рестораны, на богемные встречи. Но все его усилия были напрасными. Идилия свадебного путешествия оборвалась, когда Анна Гумилёва повстречалась с Амадео Модильяни. Гумилев и Модильяни сразу не понравились друг другу - сдержанный и непьющий Гумилев и "пьяное чудовище", боегмный ловелас, непропускающий ни одной симпатичной гризетки, Модильяни. Но, вероятно именно этот констраст с нелюбимым мужем и привлёк Ахматову к Модильяни.

Модильяни сразу влюбился в красивую молодую русскую поэтессу. Она его поразила необычной внешностью, тем, что писала стихи и свойством ясновидения. Можно с уверенностью сказать, что это всё очень не понравилось Гумилёву. После этой поездки он охладел к так ранее любимому им парижу, да и отношения с Анной ухудшились.Обратно из Парижа Гумилевы ехали вдвоем с Маковским.

По приезду в Россию Гумилев много работает, а в конце сентября, всего через полгода после женитьбы, Николай Гумилев вновь отправился в Абиссинию. Тихий дом стал ему тесен. Жажда романтики, путешествий по далекой Африке оказались еще более сильной страстью. Анна Андреевна очень не хотела, чтобы он уезжал, но он надеялся, что новое путешествие поможет ему как-то пережить первое крушение своих надежд на простое семейное счастье. А сердце плакало нежностью…

 

1911

Март

В конце марта 1911 года Гумилев приезжает из Африки больным африканской лихорадкой, которая еще долго будет его мучить. В перерывах между приступами лихорадки он появляется в редакции "Аполлона" и на "Башне" Вяч. иванова, пишет новые стихи. Он продолжает формировать поэтические вкусы стихи, хотя она никогда этого особенно не признавала.

Май

В середине мая 1911 года Ахматова уезжает в Париж, чтобы встретится с Модильяни. Гумилев по-прежнему верит ей, и думает, что отношения Анны с художником чисто платонические. Поэтому, проводив жену, он уезжает в свое имение в Слепнево. Туда же приезжает по возвращению из Парижа и Анна. Она попадает в шумную и веселую компанию молодых людей, заводилой которых стал за месяц своего отдыха там Николай Гумилев. У Ахматовой еще "позади пылает Париж" с Модильяни, местная публика её не принимает.

Впервые после женитьбы Гумилев заводит серьезный роман. Легкие увлечения случались у Гумилева и раньше, но в 1911 году Гумилев влюбился по-настоящему. Предметом его любви стала юная и хрупкая Машенька Кузьмина-Караваева.

 

Чувство вспыхивает быстро, и оно не остается без ответа. Однако и эта любовь носит оттенок трагедии — Маша смертельно больна туберкулезом, и Гумилев опять входит в образ безнадежно влюбленного. Здоровье Машеньки быстро ухудшалось, и вскоре после начала их романа с Гумилевым Кузьмина-Караваева умерла.

Правда, ее смерть не вернула Ахматовой былого обожания мужа. Гумилёв начинает разочаровываться в жене.

Гумилёв — уникальный пример, когда человек готов практически служить идеалу и в этом деле воинствует. Верность его однажды принятым воззрениям и обязательствам неукоснительна. Крещенный в православии, он и среди скептических интеллигентов его круга, и впоследствии среди крутых большевиков продолжает при виде каждой церкви осенять себя знамением, хотя, по ядовитой характеристике Ходасевича, «не подозревает, что такое религия». Присягнувший царю, он и при Советской власти остается монархистом, причем он не скрывает этого ни от простодушных пролеткультовцев, которым читает лекции, ни от чекистских следователей, которые его допрашивают; он даже в подсоветской печати ухитряется написать о своем «контакте» с абиссинским негусом:

Я бельгийский ему подарил пистолет
И портрет моего государя.

При этом он в сущности никаких личных чувств не питает ни к Николаю II, ни вообще к Романовым — скорее уж — к императрице, которая была шефом его полка и в 1914 году вручала ему, отличившемуся на фронте, Георгиевский крест.

Верность Прекрасной Даме? Да, но не та, что у Блока: это не просто образный ход, но офицерский долг чести, подкрепляемый поступками. Романтический принцип, странно спроецированный в жизнь.

По отзывам мемуаристов, Гумилёв на всю жизнь остается то ли тринадцатилетним мальчиком, играющим в индейцев, то ли шестнадцатилетним гимназистом, играющим в рыцаря.

Ему мало написать:

А ушедший в ночные пещеры
Или к заводям тихой реки
Повстречает свирепой пантеры
Наводящие ужас зрачки, —

— он должен лично привезти чучело этой пантеры в Петербург, а для этого поехать в Африку и лично застрелить ее на охоте. В 1914 году он не просто пишет о пулях, он сам стоит на бруствере под пулями. Он гордится званием прапорщика больше, чем званием писателя.

Он не только описывает реальность — он ею живет, ее строит, включается в нее безоговорочно.

Что это за реальность?

Его учитель Иннокентий Анненский ставит его первым стихам такую оценку: «Маскарадный экзотизм». В стихах действуют: Оссиан. Летучий Голландец. Помпей у пиратов. «Мореплаватель Павзаний с берегов далеких Нила»… Античная когорта: Цезарь, Август, Ганнибал… Воины Агамемнона. «Мадонны и Киприды»… Большой гимназический набор. Плюс внеклассное чтение:

Ганнон Карфагенянин, князь Сенегальский,
Синдбад-Мореход и летучий Улисс.

Первоначально все это и впрямь укладывается в круг чтения мечтательного гимназиста, — но экзотические горизонты завораживают Гумилёва и в зрелости: «сумасшедшие своды Валлгаллы», таинственный Занзибар, фантастический «брат Алжира, Тунис»… Плач о Леванте, плач об Индии, плач о Персии, плач о черной Африке… «Царскосельский Киплинг» — называли Гумилёва.

В четко очерченном, голографически рельефном театре Гумилёвской лирики заметна внешняя скудость русской темы. И это при том, что тот же Иннокентий Анненский чутко улавливает за экзотическим маскарадом — «стихийно-русское искание муки», а мука эта — от невозможности связать искомую идеальную гармонию — с реальной русской жизнью. Георгий Адамович свидетельствует: «О России он думал постоянно». В стихе России нет. Это отсутствие, быстро замеченное современниками, заставляет их приписать Гумилёва скорее к «французской», чем к «славянской» почве, что, впрочем, для 1900-х и 1910-х годов отнюдь не звучит разоблачением, а напротив, как бы и комплиментом: знаком признания «европейского уровня» стиха.

В таком отрешенно-всесветном духе выдержаны дореволюционные лирические сборники Гумилёва: «Путь конквистадоров» (1905), «Романтические цветы» (1908), «Жемчуга» (1910), «Чужое небо» (1912), «Колчан» (1915) — эти книги Гумилёв издает в Санкт-Петербурге, в Париже и вновь в Санкт-Петербурге в паузах между поездками в Египет, Абиссинию и Сомали с целью изучения быта африканских племен (собранные коллекции Гумилёв передает Музею антропологии и этнографии).

Одна из картин неизвестных абиссинских художников, привезённых Гумилёвым из Африки

 

Однако, хотя в стихах Гумилёва много Африки и мало России, — русская боль чувствуется. Русь возникает как знак обреченности романтического идеала, как символ покорности обстоятельствам. Это глушь, грусть, отречение от жизни. Это мир, последовательно противостоящий всему, что Гумилёв признает и проповедует.

В излюбленном его мире царит солнце — ослепительное и всепоглощающее. С первого опубликованного стиха до пистолетной вспышки последнего мгновенья огненным столпом проходит через тексты «свет беспощадный, свет слепой…». Гумилёвское солнце первоначально загорается от рассыпанных искр Константина Бальмонта, которым юный Гумилёв увлечен.

 

У самого Гумилёва солнце не столько греет, светит и радует, сколько прожигает мир насквозь: «Костер», «Огненный столп» — названия его книг; пожар, запекшиеся губы, рубины, жаркая кровь — сквозные мотивы. Солнце сверкает, играет, испепеляет. Мир в лучах солнца «сыплется», бликует, дробится; он живет отсветами; он у Гумилёва — розовый, или, точнее, «розоватый», тянущийся к солнцу и сжигаемый солнцем. Вот пример этого взрыва красок и чувств из классического стихотворения «Капитаны»:

… И, взойдя на трепещущий мостик,
Вспоминает покинутый порт,
Отряхая ударами трости
Клочья пены с высоких ботфорт,
 
Или, бунт на борту обнаружив,
Из-за пояса рвет пистолет,
Так что сыпется золото с кружев,
С розоватых брабантских манжет…

Тут не просто собирательный образ первопроходца, где слились фигуры Гонзальво и Кука, Лаперуза, Васко да Гама и Колумба, — это образ мироздания, бунтующего и рассыпающегося под ударами Рока.

Огненную запаленность мироздания Гумилёв противопоставляет поэтике Александра Блока и символистов. На поверхности литературной борьбы это неприятие осознается сторонниками Гумилёва как бунт четкости против расплывчатости. Символизм в их понимании — это когда некто некогда говорит нечто о ничем… А надо давать ясные имена вещам, как это делал первый человек Адам. Термин «адамизм», выдвинутый Гумилёвым, не принят — принят придуманный про запас сподвижником Гумилёва Сергеем Городецким термин «акмеизм» — от греческого слова «акме» — высшая, цветущая форма чего-либо. Вдохновителем и вождем направления остается тем не менее Гумилёв.

1912

Он создает «Цех поэтов» и становится его «синдиком», то есть мастером.

1 января. После открытия «Бродячей собаки» и празднования Нового года Ахматова и Гумилев с другими членами «Цеха поэтов» поехали в Царское Село на заседание.

Февраль. В дневнике поэта Михаила Кузмина, 13–14 февраля — Гумилев уехал в Киев за Ахматовой. 18 февраля — Ахматова: «Вернулись в Царское Село вместе».

7 марта. Вышла первая книга стихов Ахматовой «Вечер». Ахматова была смущена. Гумилев в шутку переадресовал ей стихи капитана Лебядкина из «Бесов» Достоевского: 

Ретроградка иль Жорж-Зандка,
 Всё равно, теперь ликуй!
Ты с приданым гувернантка,
Плюй на всё и торжествуй!

 

Конец марта. Вышла четвертая книга стихов Гумилева — «Чужое небо».

 

 

3 апреля. Ахматова вместе с Гумилевым выезжают в Италию. Ахматова: «Не знаю, почему… Должно быть, мы уже были не так близки друг к другу… Я, наверное, дальше от Николая Степаныча была...». Из Флоренции Н. Гумилев один съездил в Рим и Сиену и приблизительно через неделю вернулся обратно во Флоренцию. Пребывание во Флоренции (включая поездку Н. Гумилева в Рим и Сиену) заняло дней 10. В Венеции жили дней десять. Затем Вена — Краков — Киев».

17 мая. Ахматова с Гумилевым приезжают в Киев. «По дороге из Италии Коля завез меня в Киев. Там, у мамы, оставил меня, сам уехал в Слепнево». Конец мая. «Из Киева я поехала в именье моей кузины <М. А. Змунчиллы> в подольскую губ<ернию> — имение Литки». Пришло письмо Гумилева: «Милая Аничка, как ты живешь, ты ничего не пишешь. Как твое здоровье, ты знаешь, это не пустая фраза. Мама нашила кучу маленьких рубашечек, пеленок и т. д. <...> (Ахматова ждет ребенка).

12 августа. Возвращаются в Петербург немного раньше намеченного срока (по всей видимости, настояла Ахматова). 18 сентября. У Ахматовой и Гумилева родился сын Лев. В октябре Ахматова напишет четверостишие:

Загорелись иглы венчика
Вкруг безоблачного лба.
Ах! улыбчивого птенчика
Подарила мне судьба.

П. Лукницкий (записывал рассказ Ахматовой): «А.А. и Н.С. находились тогда в Царском Селе. А.А. проснулась очень рано, почувствовала толчки. <...>
С вокзала в родильный дом шли пешком, потому что Н. С. так растерялся, что забыл, что можно взять извозчика или сесть в трамвай. В 10 часов утра были уже в родильном доме на Васильевском острове. А вечером Н.С. пропал. Пропал на всю ночь. На следующий день все приходят к А.А. с поздравлениями. А.А. узнает, что Н.С. дома не ночевал. Потом, наконец, приходит и Н.С. с „лжесвидетелем“. Поздравляет. Очень смущен».

Ахматова: «Скоро после рождения Левы мы молча дали друг другу полную свободу и перестали интересоваться интимной стороной жизни друг друга».

В. Срезневская: «Рождение сына очень связало Анну Ахматову. Она первое время сама кормила сына и прочно обосновалась в Царском».

Около 12 октября. Гумилев был зачислен на романо-германское отделение историко-филологического факультета Императорского Санкт-Петербургского университета и переехал в съемную квартиру в Петербурге в Тучковом переулке.

13 января 1912 года, во время празднования 25-летия литературной деятельности К. Д. Бальмонта, Н. Гумилёв познакомился с актрисой Ольгой Высотской

Ольга и Орест Высотские

Встреча с Гумилевым в «Бродячей собаке» перевернула всю жизнь Ольги Высотской. Стоит напомнить, что в это время уже наметилась серьезная трещина в отношениях между Гумилевым и Ахматовой. Поэт искал новых впечатлений. И нашел их в лице Ольги Высотской. Роман их длился не сказать чтобы долго. Но закончился он рождением сына Ореста.

 

1913

7 апреля. Гумилев уехал в этнографическую экспедицию в Абиссинию.

Июль. Поэт Павел Лукницкий записал воспоминание Ахматовой: «Когда НС уехал в Африку в 13 году, мать НС как-то попросила АА разобрать ящик письменного стола. АА, перебирая бумаги, нашла письма одной из его возлюбленных (О. Высотской — прим. сост.). Это было для нее неожиданностью: она в первый раз узнала. АА за полгода не написала в Африку НС ни одного письма». Когдав сентябре Гумилев вернулся из Африки, АА царственным жестом передала письма ему. Он смущенно улыбался. Очень смущенно». 

К началу 1914 года брак с Ахматовой стал по существу формальным: супруги “предоставили друг другу свободу”. Как пишет Срезневская, “у них не было каких-либо поводов к разлуке или разрыву отношений, но и очень тесного общения вне поэзии… тоже не было”.

В 1913 году в статье «Наследие символизма и акмеизм» он объявляет, что символизм закончил свой «круг развития». Пришедший ему на смену акмеизм призван очистить поэзию от «мистики» и «туманности», он должен вернуть слову точное предметное значение, а стиху — «равновесие всех элементов».

Помимо стихов, в которых реализуется эта программа, Гумилёв разрабатывает ее в критических статьях — он публикует их непрерывно с 1909 года; до 1917 года он ведет в журнале «Аполлон» постоянную рубрику «Письма о русской поэзии», где откликается на все сколько-нибудь заметные поэтические события того времени.

1923. Гумилёв Н. Письма о русской поэзии. Петроград, 1923 г. Фонд музея Николаевской гимназии17

Собранные после его смерти и изданные в 1923 году, эти статьи представляют собой свод художественных принципов, во многом подкрепивший претензии акмеизма на место в истории русской лирики: акмеизм остается в истории как одно из ярчайших направлений поэзии Серебряного века, противостоящее и символизму с его мистическими туманами, и футуризму с его утопическими проектами. Однако живое и перспективное развитие поэзии определяется не деятельностью тех или иных «цехов», а судьбой великих поэтов, втянутых в эти «цеха». В акмеизме это: Гумилёв, Ахматова, Мандельштам; в футуризме: Хлебников, Пастернак, Маяковский; в символизме — Блок, внутренней полемикой с которым во многом определяется путь Гумилёва.

 

1914

В начале Первой мировой войны Николай Степанович Гумилев записался добровольцем в кавалерию

Гумилев и Первая мировая война (перейти по ссылке)

1915

В январе 1915 года Гумилев снова приезжает в Петроград. Здесь он встречает Мандельштама (вернувшегося из Варшавы, где тот безуспешно пытался определиться в армию санитаром) и других своих друзей-поэтов. Отношение к нему резко (хотя и ненадолго) меняется. Теперь он — герой, гордость петербургского поэтического мира, человек-легенда. 27 января в “Бродячей собаке" состоялся “вечер поэтов при участии Н. Гумилева (стихотворения о войне и пр.)". Так и было сказано в афише: “вечер при участии Гумилева", хотя среди других участников были Ахматова, Кузмин, Городецкий, Мандельштам и популярнейшие “сатириконцы” — Потемкин и Тэффи. На следующий день в гостях у Лозинского Ахматова впервые прочитала друзьям (Шилейко, Недоброво, Чудовскому) поэму “У самого моря”. Гумилев наверняка уже знал ее (и Недоброво тоже — в эту зиму он был одним из самых близких к Ахматовой людей): поэма была написана несколькими месяцами раньше.

В начале февраля Гумилев снова в армии.

1916

6-10 августа он получил отпуск и вновь приезжал в Царское Село. Потом еще полтора месяца участвовал в позиционных боях и в медленном отступлении. 

22 сентября он, как заслуженный и дважды награжденный унтер-офицер, был отправлен в Петроград в школу прапорщиков — вероятно, при Николаевском кавалеристском училище (Лермонтовский проспект, 54). С началом войны было создано множество таких школ, наскоро готовящих офицерские кадры для действующей армии из боевых унтер-офицеров, имеющих высшее образование. Жить ему разрешалось дома, в Царском Селе. Дом на Малой улице изменился: комнаты, которые прежде занимали Гумилев и Ахматова, были сданы дальней родственнице хозяйки; теперь Ахматова поселилась в бывшем кабинете мужа. Сам Гумилев занял небольшую комнатку на втором этаже. Супруги жили в одном доме, но порознь, не мешая друг другу.

После полугода обучения, 28 марта 1916 года, Николай Гумилев был произведен в первый офицерский чин. Весной 1916 года Гумилев провел в “славном полку" меньше месяца… Уже 6 мая он вновь тяжело простудился, заболел бронхитом и был отправлен в Петроград. Если полутора годами раньше Гумилев мучительно переживал невозможность исполнять свой долг на фронте, то теперь его отношение к войне, кажется, изменилось. Она затянулась — и все меньше походила на тот кровавый карнавал, который видел в ней Гумилев поначалу. На фронт он больше не рвется; с другой стороны, теперь его никто от военной службы уже и не освобождает: армия страдает от недостатка людей. Пришло время "жарить соловьев" — вот уже и “ратник второго разряда Блок” призван и направлен десятником на рытье окопов.

Тем временем Гумилева, по иронии судьбы, направляют в Царское Село, в лазарет, расположенный в служебных корпусах Большого дворца. Царскосельские лазареты, которыми заведовала княжна Вера Гедройц, относились к Дворцовому госпиталю. В другом лазарете, расположенном в Федоровском городке, с марта 1916-го периодически жил Есенин, служивший санитаром Царскосельского санитарного поезда. С Есениным Гумилев познакомился несколько раньше, 25 декабря 2015 г.

Ахматова вместе с сыном и Анной Ивановной 14 мая уехала в Слепнево. Но в Петербурге у Гумилева были многочисленные подруги — одиноким он себя не чувствовал. С Тумповской отношения уже разлаживались. Как раз в момент, когда он лежал в госпитале, Маргарита прислала ему “разрывное" письмо. Еще в марте 1916 года Гумилев познакомился с Ларисой Рейснер и начал ухаживать за ней — причем зачастую делал это в присутствии Тумповской. “На литературных вечерах… уходил под руку то со мной, то с ней". Так начался литературнейший из литературных романов Гумилева.

В августе, во время побывки дома, Гумилев с Ахматовой посетили организованный Сологубом вечер в пользу ссыльных социал-демократов. Гумилев, который был в военной форме, счел для себя неудобным выступать на политически окрашенном вечере, но Ахматова прочитала несколько стихотворений, оказав, таким образом, посильную материальную помощь как раз находившемуся в Туруханске И. В. Сталину- Джугашвили.

В этих, казалось бы, благоприятных условиях Гумилев осенью, по приезде в Петербург, возобновляет активную литературную работу. Время от времени он собирает у себя в Царском Селе поэтов и филологов — Мандельштама, Лозинского, Шилейко и Жоржиков, Михаила Струве. Он вновь руководит литературным отделом “Аполлона", и уже начиная с декабря там появляются новые “Письма о русской поэзии".

1917

Гумилева революционная эйфория первых дней, кажется, миновала совсем. Его немногочисленные “гражданские" стихи 1917 года тревожны и трезвы. Видимо, Ахматова, многократно подчеркивавшая, что Гумилев “ничего не понимал" в политике, была права лишь отчасти. Вероятно, в сознании Гумилева (как в сознании многих поэтов) причудливо сочетались крайняя политическая наивность — и точное ощущение глубинной сути происходящего. Во всяком случае, дело не в “монархизме” поэта — до лета 1918-го он никаких монархических взглядов и симпатий не высказывал.

Впрочем, в революционной России прожил он в этот год совсем недолго.

8 марта старого стиля Гумилев снова в Петрограде. В тот же день поэт опять заболел и был помещен в лазарет, где начал писать “Подделывателей”, изящную и вполне “постмодернистскую" повесть. Можно увидеть здесь пародию на сюжеты Кузмина и Андрея белого — и перекличку с тогда же (и вполне всерьез) написанным “Мужиком". Во всяком случае, это был способ сохранить дистанцию по отношению к происходящему — а значит, и трезвую голову.

Выписавшись оттуда через неделю, Гумилев посещает одно из собраний ненадолго возрожденного Цеха поэтов. Живет он не у себя в Царском, а в Петербурге — сперва у Лозинского, а потом — в меблированных комнатах “Ира" (Николаевская улица, дом 2). С Ахматовой, живущей у Срезневских, он встречается лишь эпизодически.

Гумилев не случайно задержался в столице. Как раз в это время решалась его судьба. Каким-то образом ему удается попасть в Русский корпус, направляющийся в Салоники, в Грецию. Е. Е. Степанов указывает, что в этом ему оказал содействие М. Струве, “служивший при штабе". Согласно же Лукницкой, Струве помог Гумилеву в другом: Гумилев получил место военного корреспондента газеты “Русская воля", с довольно большим (800 франков в месяц) окладом!). 

По возвращении в Россию Николай Гумилев сразу же устраивается на работу в Репертуарную секцию при Театральном отделе Наркомпроса. В том же году издана пьеса «Отравленная туника», написанная им в Париже. 

1918

Служба в ЛОндоне, Борис Анреп.

В марте 1918-го решение принято. Гумилев больше не собирается ждать “переворота" и становиться эмигрантом. В конце концов, Совет народных комиссаров и Временное правительство, Ленин и Керенский из прекрасного далека, да еще для такого политически эксцентричного человека, как он, отличались, вероятно, мало. Конечно, Брестский мир должен был Гумилева шокировать, но не настолько, чтобы помешать возвращению на родину.

Видимо, некоторое время ушло на улаживание формальностей. Дипломатические отношения с Советской Россией еще сохранялись. В начале апреля Гумилев покидает Великобританию и на английском транспортном судне уплывает в Мурманск. Перед отъездом Анреп передал Гумилеву два подарка для Ахматовой — монету Александра Македонского и материю на платье.

Гумилев и Ахматова официально разводятся, после чего оба сразу же снова создают семьи — Гумилев с А. Энгельгард, а Ахматова выходит замуж за ассириолога Шилейко. “Зачем ты все это придумала?" Расстающиеся супруги отправляются в Бежецк, видятся с сыном. Сидя на холме, они мирно беседуют, и Гумилев говорит: "Знаешь, Аня, чувствую, что я останусь в памяти людей, что буду жить всегда". Ахматова надписывает вышедшую в 1917 году "Белую стаю": "Дорогому другу Н. Гумилеву". Отношения переходят в другое качество...

Увы, “дружбы" все-таки не получилось. В 1918-1919 годы Гумилев довольно часто бывал у Ахматовой и Шилейко. Ахматова тоже заходила к Гумилеву, встречались они и у Срезневских… Но с середины 1919-го общение почти сошло на нет. 

Получив развод Гумилев стремительно женится на Энгельгард. С одной стороны он хотел противопоставить свой брак Ахматовскому. Но было и другое, ен менее важное обстоятельство — А. Энгельгард была беременна. Свадьба Гумилева и Анны Энгельгард состоялась весной 1918 года. Гумилёв со своей Асенькой, как он её называл, и сыном Лёвой от брака с Ахматовой, стал жить на Преображенской улице № 5.

Из биографии Николая Оцупа:

В конце 1918 года Максим Горький пригласил Н. Оцупа на работу в издательство «Всемирная литература». Здесь состоялось его знакомство с А.Блоком и Н.Гумилевым, бывшими в издательстве главными редакторами переводов зарубежных поэтов. Николай Авдеевич вспоминал, что его знакомство с Николаем Гумилевым «быстро перешло в дружбу. Он предложил мне помочь ему восстановить «Цех поэтов», быть с ним соредактором сборников «Цеха».

Нужно было выживать в голодные годы: вместе с Н.Гумилевым и другими поэтами «в истопленных помещениях» Н. Оцуп «читал лекции в Пролеткульте, в Союзе Молодежи, в Балтфлоте и т. д.» перед промерзшими красноармейцами, матросами и Пролеткультовцами; вооружившись мандатами и рекомендательными письмами, путешествовал «на буферах за мукой, <… > с крушениями, арестами, грабежами». Поездки за продуктами были весьма успешными. современники отмечали, что в те годы он выгодно отличался от собратьев по перу «сытым и довольным видом», а А. Блок дешифровал его фамилию, как «Общество Целесообразного Употребления Пищи».

Левинсон А.Я. Гумилев / Андрей Левинсон. // Современные записки. 1922. Кн. IX. Культура и жизнь. С. 309–315.

К этому же времени относится довольно злая эпиграмма Георгия Иванова:

Оцуп, Оцуп, где ты был?
Я поэму сочинил,
Съездил в Витебск, в Могилев,
Пусть похвалит Гумилев.
Так уж мной заведено:
То поэма, то пшено,
То свинина, то рассказ,
Съезжу я еще не раз.

Гумилёв реального мира не знает изначально, он знает только его романтические идеальные контуры. Он бредит формой, потому что не видит содержательной воплощенности мира. А не видит именно потому, что ждет от мира слишком идеальной полноты, слишком «знакомой». Хочет строить на «каменьях», а кругом — «песок». Сыплющееся золото.

Мир Гумилёва слишком тверд и потому хрупок.

Сквозной мотив его поэзии — поединок. Роковой. Часто с другом. С любимым человеком. С женщиной.

Мне из рая, прохладного рая,
Видны белые отсветы дня…
И мне  сладко — не плачь, дорогая, —
Знать, что ты отравила меня…

Сквозной мотив — восстание, бунт природных сил против безумств человека. Гул стихий. Неизбежность катастрофы.

Комет бегущих дымный чад
Убьет остатки атмосферы,
И диким ревом зарычат
Пустыни,  горы и пещеры.

Сквозной мотив — гибель. Скорая и неотвратимая.

И умру я не на постели,
При  нотариусе и враче,
А в какой-нибудь дикой щели,
Утонувшей в густом плюще…

Писали: не угадал… Какой «плющ» в чекистских подвалах? Нет, как раз угадал. Обвиненных по «таганцевскому делу» в 1921 году не в подвалах казнили — их вывезли «на природу» и заставили рыть яму… не тут ли и проявил Гумилёв поразившее расстрельщиков самообладание — копая себе в зарослях «дикую щель»? Другие кричали, просили пощады…

Он — нет. Он изначально и непоправимо — в ином мире: в воображенном мире природной ясности, трагической отрешенности и обреченного духа, торопящего события:

Как некогда в разросшихся хвощах
Ревела от сознания бессилья
Тварь  скользкая,  почуя  на плечах
Еще  не появившиеся крылья, —
Так век за веком — скоро ли, господь?..

Не прикованный ни к веку, ни к стране, дух вопрошает Бога о смысле и, не услышав ответа, ждет, когда свершатся пророчества, и весь этот лживый мир рухнет, и яд жизни будет, наконец-то, выжжен из космической бездны.

Ужели вам допрашивать меня,
Меня,  кому единое мгновенье —
Весь срок от первого земного дня
До огненного светопреставленья?

Ужели и чекистскому следователю товарищу Якобсону в 1921 году так отвечал на допросах? Или, не пряча презрительных глаз, спокойно соглашался, что — монархист, и что революции — «не заметил»?

С точки зрения вечности, все это, конечно, преходящий узор: монархии, республики, революции, контрреволюции. Для духа, реющего в пустыне, все это не более, чем «кубы, ромбы да углы».

Большевики, люди углов, носители кубиков и ромбов, — знали, кого убивают?

По глубинной сути, у Гумилёва было куда больше прав стать основоположником советской литературы, чем даже у Маяковского, — именно потому, что поэзия Гумилёва — героическая поэзия по первоначальной установке, это поэзия долга, жертвенного служения, поэзия идеала — без ломания себя до меняющихся политических лозунгов.

Однако идеал развоплощен, он не может ни в чем реализоваться. Ни в одной реальной «стране», ни в одном «действительном явлении», ни в одной странице наличного бытия Гумилёв этой воплощенности не признает. Именно потому, что идеал его изначально слишком жестко связан с устоявшимися формами, со «старым режимом», или, как сам Гумилёв замечает, этот идеал слишком «знаком». Настолько «знаком», что никогда не может узнать сам себя в реальности. Гумилёв «не узнает» Россию во вставшей из кровавого хаоса Советской Республике — как и реальную старорежимную Россию он отказывался признать за блоковскими туманами. По броскому, но точному определению исследовательницы позии Гумилёва Марины Тимониной, он не хотел замечать ни Свиной, ни Святой Руси: Свиная была неинтересна, а Святая неосуществима.

То есть: место России — свято, а России — нет.

Ты прости нам,  смрадным и незрячим,
До конца униженным, прости!
Мы лежим на гноище и плачем,
Не желая божьего пути…

Это и есть у Гумилёва реальная Россия — развоплощенная, не обретшая облика — Россия гнилая, распутинская:

…Светы и мраки,
Посвист разбойный в полях,
Ссоры,  кровавые драки
В страшных, как сны, кабаках.

И это извечно, фатально и необоримо. И это — исчерпывает тему России: в идеале:

Золотое сердце России
Мерно бьется в груди моей.

В реальности:

Русь бредит богом,  красным пламенем,
Где видно ангелов сквозь дым…

В принципе бог — есть, и ангелы видны. Но проклятье висит над миром. И над старым миром самодержавной России, и над Советской Россией, в которой Гумилёв прожил четыре последних года жизни.

Эти четыре года он продолжал работать лихорадочно. Он успел опубликовать при Советской власти несколько сборников стихов: «Фарфоровый павильон», «Костер», «Огненный столп».


После разговора с АА о разводе (1918 г. — В. Л.) Николай Степанович и АА поехали к Шилейко, чтобы поговорить втроем. В трамвае Николай Степанович, почувствовавший, что АА совсем уже эмансипировалась, стал говорить «по-товарищески»: «У меня есть, кто бы с удовольствием пошел за меня замуж. Вот Лариса Рейснер, например… Она с удовольствием] бы...» (Он не знал еще, что Лариса Рейснер уже замужем.)7

… Ларисе Рейснер назначил свидание на Гороховой в доме свиданий. Л. Р.: «Я так его любила, что пошла бы куда угодно» (рассказывала в августе 1920 г.).

1919

14 апреля 1919 года у молодой четы родилась девочка, которую назвали Еленой. Гумилёв был очень рад (всем говорил, что его "мечта" была иметь девочку), и когда девочка родилась доктор, взяв младенца на руки, передал его отцу со словами: "Вот ваша мечта". 

Вскоре он отправляет в Бежецк жену и дочь, убедившись, что там с продуктами несколько лучше, чем в голодном Петрограде. И сын его находится там.

Фрагмент одной из групповых фотографий, сделанных на чествовании М. Горького в издательстве "Всемирная литература", 30 марта 1919 г.19

Воспоминания царскоселки Беер Н.Д., дочери преподавателя и инспектора Царскосельского Реального училища:

"… А последний раз я его видела уже в Петрограде, в 1919 году на Аничковом мосту, где я проходила вместе с отцом в какой-то холодный, дождливый, осенний день. Николай Степанович был в папахе, в шинели защитного цвета. В тот день в первый и последний раз я поздоровалась и попрощалась с ним за руку..."

1920

Летом (в августе) 1920-го8 было критическое положение: Шилейко во Вс. Лит. (изд-во «Всемирная литература».— В. Л.) ничего не получал. Всем. лит. совсем перестала кормить. Не было абсолютно ничего. Жалованья за месяц Шилейко хватало на 7 дней (по расчету). В этот момент неожиданно явилась Н. Павлович с мешком риса от Л. Рейснер, приехавшей из Баку. В Ш. Д., где жила АА, все в это время были больны дизентерией. И АА весь мешок раздала всем живущим — соседям. Себе, кажется, раза два всего сварила кашу. Наступило прежнее голодание.

Тут приехала Нат. Рыкова и увезла АА на 3 дня в Ц.С. АА вернулась в Шер. Дом. Снова голод. Тут (зав. Рус. музеем)) со своего огорода подарил АА несколько корешков, картофелин молодых — всего, в общем, на один суп. Варить суп было не на чем и нечем — не было ни дров, ни печки, ни машинки (?), и АА пошла в Училище правоведения, где жил знакомый, у которого можно было сварить суп. Сварила, завязала кастрюльку салфеткой и вернулась с ней в Шер. Д. Вернулась — застала у себя Л. Рейснер — откормленную, в шелковых чулках, В пышной шляпе… Л. Рейснер пришла рассказывать о Николае Степановиче… Она была поражена увиденным, и этой кастрюлькой, и видом АА, и видом квартиры, и Шилейко, у которого был ишиас и который был в очень скверном состоянии. Ушла. А ночью, приблизительно в половине двенадцатого, пришла снова с корзиной всяких продуктов… А Шилейко она предложила устроить в больницу, и действительно — за ним приехал автомобиль, санитары, и его поместили в больницу.

… Николай Степанович по примеру Т. Б. Лозинской, служившей в детском доме и туда же поместившей своих детей (Т. Б. Лозинская всегда преподавала — и в мирное время), хотел, потому что у него, вероятно, тоже острый момент пришел и не было никаких продуктов» чтобы Анна Ивановна тоже поступила в детский дом и взяла туда Леву. АА это казалось непригодным для Левы, да и для А. И. — старой и не сумевшей бы обращаться с фабричными детьми. АА расскала об этом Л. Рейснер. Лариса предложила отдать Лену ей. Это, конечно, было так же бессмысленно, как и мысль Николая Степановича, и АА, конечно, отказались...

Август или сентябрь. Л. Рейснер в разговоре с АА о Гумилеве сказала ей, что считала себя невестой Н. С, что любила его, а он обманул ее.

О Николае Степановиче (Рейснер. — В. Л.) говорила с яростным ожесточением, непримиримо враждебно, была —«как раненый зверь». Рассказала все о своих отношениях о ним, о своей любви, о гостинице и о прочем..»9.
АА:

«Почему Лариса Михайловна в 20 году отзывалась о нем с ненавистью? Ведь она его любила крепкой любовью до этого. Не верно ли предположение о том, что эта ненависть ее возникла после того, как она узнала о романе Н. С. с А. Н. Энгельгардт в 1916 году параллельно его роману с ней? А не узнать она, конечно, не могла. Весьма вероятно, были и другие причины, которых я не знаю, но не эта ли была главной?»

Последняя книга, признанная впоследствии лучшей, вышла за считанные недели до ареста поэта и его гибели.

1921


Потом Лариса Рейснер уехала (в 21-м, кажется, в марте или до марта) и уже никакого общения с АА не выло. Было только письмо, после смерти Блока, — из Кабула, в 21 году.10

Билет члена литературной студии Дома искусств на имя А.Г. Суркова, 192119

Почти все стихотворения, написанные Гумилёвым в 1919-1920 годах, вошли в цикл "Огненный столп", который он посвятил своей жене Анне Николаевне Гумилевой.

Люди входят и уходят,
Позже всех уходит та,
Для которой в жилах бродит
Золотая темнота.

В мае 1921 года Осип Мандельштам познакомил Гумилёва с неким Владимиром Павловым — молодым энергичным человеком, поэтом, почитателем творчества Николая Степановича. Новые знакомые вскоре нашли общий язык — их отношения стали приятельскими. Питерские поэты ценили в Павлове не столько его стихи, сколько «умение доставать спирт». В середине месяца домашние проблемы Гумилёва (обострились отношения между женой поэта и его родственниками) немного выбили Николая Степановича из седла, и чтобы слегка отрешиться от суетных дел, он после трех «невыездных» лет принял приглашение Павлова совершить поездку в Севастополь. Павлов взял на себя оформление всех необходимых документов: труда ему это не составило, так как он занимал ответственный официальный пост при командующем Черноморским флотом адмирале Немитце.

Мельчайшие обстоятельства этого путешествия — последнего путешествия в жизни Гумилёва имеют важное значение для понимания трагической ситуации, сложившийся вокруг поэта и приведшей его к гибели. Между тем, на первый поверхностный взгляд, поездку в Крым Гумилёв совершил не без пользы. Во время пребывания Николая Степановича в Севастополе там был издан «Шатер» — последний прижизненный сборник Гумилёва, в который он включил свои «африканские стихи».  

Путешествие началось 1 июня 1921 года. В этот день Гумилёв и Павлов отправились из Петербурга в Москву, чтобы пообщаться со столичными поэтами. Спустя несколько дней, 6 июня, в салоне-вагоне наркома морских сил «красного адмирала» Александра Немитца Гумилёв и Павлов продолжили путь на юг.

В Севастополе Гумилёв отдыхал от домашних дел и назойливого круга петроградского полусвета. Поэт ночевал в салоне-вагоне, и такое отшельничество не сильно его тяготило. В один из первых дней пребывания в городе Николай Степанович посетил свою бывшую тещу Инну Эразмовну, которой сообщил, что его бывшая супруга Анна Горенко «вышла замуж за замечательного ученого и такого же замечательного человека и что вообще все чудесно». От сестры Анны Ии поэт узнал печальную весть о смерти ее брата Андрея Горенко — давнего приятеля Гумилёва по Сорбонне.

Однако долго в печали поэт не был. Порой он позволял себе даже похулиганить. Время в Севастополе проходило весело и бурно. Но с кем проводил поэт эти разгульные дни? Можно согласиться с замечанием крымского краеведа Л. Сомова о том, что «мы не знаем точно, с кем общался Гумилёв в Севастополе». Это незнание порождает слухи, которые вполне могут быть правдоподобными. Осудим ли мы поэта за его вольную жизнь в, пожалуй, последний счастливый месяц его жизни?  Не в советский же кинематограф ему было идти и не читать же севастопольскую газету «Красный Крым»! 

Здесь происходит ещё одна знаковая встреча Гумлёва — с Сергеем Адамовичем Колбасьевым (1898-1937). Колбасьев не скрывал, что Гумилёв был его любимым поэтом. В облике Колбасьева, по воспоминаниям его сына, было много «итальянского» — он был прост, прямодушен, горяч, смел, вспыльчив, но не злопамятен. Колбасьев и Гумилёв были людьми одного «покроя», и не удивительно, что они нашли общий язык. У каждого из них был боевой опыт: у Гумилёва в Первую мировую войну, у Колбасьева — в Гражданскую. В 1918 году Колбасьев закончил морской кадетский корпус, затем служил в Астраханско-Каспийской военной флотилии, на Балтике и командовал дивизионом канонерских лодок Азовской военной флотилии. В стихотворении «Мои читатели», вошедшем в сборник «Огненный столп», есть строки об этом:

Лейтенант, водивший конанерки
Под огнем неприятельских батарей
Целую ночь над южным морем
Читал мне на память свои стихи

Возможно, тогда, в июньском Севастополе, и родились эти строки.

Однако с пребыванием поэта в городе русской славы связано издание другого сборника стихов.С собой в поездку поэт взял рукопись цикла африканских стихотворений «Шатер». Едва ли издание «Шатра» в Севастополе было главной целью поездки Гумилёва. Скорее всего, он захватил с собой рукопись на авось, а вдруг удастся напечатать? В Севастополе, в военно-морской типографии, «Шатер» был напечатан в рекордные сроки за несколько дней, на обложку пошла оберточная синяя бумага, да и сам отпечатанный на плохой бумаге текст изобиловал ошибками. На книге значилось, что это издание «Цеха Поэтов», а подзаголовок уточнял: «Стихи 1918 г.» Книга была посвящена племяннику Гумилёва:«Памяти моего товарища в африканских странствиях Николая Леонидовича Сверчкова».

Но как же брошюра «небольшевистского» содержания могла быть напечатана в серьезной военно-морской типографии? Оказывается, незадолго до этого было принято решение об "оставления за редакцией права приема ЧАСТНЫХ ЗАКАЗОВ", и одним из первых частных заказов стал «Шатер» Гумилёва. Типография располагалась напротив дома Станюковича. Набирал текст опытный наборщик В. И. Бекерский, как специалист этого профиля он числился в штате флотской типографии в 1921 году единственным сотрудником. Но, несмотря на опытность наборщика, без ошибок не обошлось. 

Колбасьев предложил Гумилёву пройти на катере в Феодосию. Поездка заняла два дня; тогда Гумилёв и встретился с Волошиным. Ахматова по этому поводу вспоминала: «Волошин рассказывает, что он встретился в Крыму с Николаем Степановичем и помирился. Оставим это под вопросительным знаком…»

Сам Волошин одиннадцать лет спустя, 30 марта 1932 года, так написал об этой встрече в своем дневнике: «За день, как мне слечь, я съездил в Феодосию — и там встретился случайно в Центросоюзе с Гумилёвым… Не помню уже, почему мне понадобилось зайти в контору Центросоюза. И Коля Н., который там служил, спросил меня:«А Вы знаете поэта такого-то?» И подсунул мне карточку: «Николай Степанович Гумилёв». «Постой, да вот он сам, кажется». И в том конце комнаты я увидал Гумилёва, очень изменившегося, похудевшего и возмужавшего.«Да, с Николаем Степановичем мы давно знакомы», — сказал я.

Мы не видались с Гумилёвым с момента нашей дуэли, когда я, после его двойного выстрела, когда секунданты объявили дуэль оконченной, тем не менее отказался подать ему руку. Я давно думал о том, что мне нужно будет сказать ему, если мы с ним встретимся. Поэтому я сказал: «Николай Степанович, со времени нашей дуэли прошло слишком много разных событий такой важности, что теперь мы можем, не вспоминая о прошлом, подать друг другу руки». Он нечленораздельно пробормотал мне что-то в ответ, и мы пожали друг другу руки. Я почувствовал совершенно неуместную потребность договорить то, что не было сказано в момент оскорбления: «Если я счел тогда нужным прибегнуть к такой крайней мере, как оскорбление личности, то не потому, что сомневался в правде Ваших слов, но потому, что Вы об этом сочли возможным говорить вообще».

«Но я не говорил. Вы поверили словам той сумасшедшей женщины… Впрочем… если Вы не удовлетворены, то я могу отвечать за свои слова, как тогда…». Это были последние слова, сказанные между нами. В это время кто-то ворвался в комнату и крикнул ему: «Адмирал Вас ждет, миноносец сейчас отваливает». Это был посланный наркомси (бывшего адмирала) Немица, с которым Гумилёв в это лето делал прогулку вдоль берегов Крыма».

Назад Гумилёв возвращался не с пустыми руками. Судя по записке, подшитой к его «расстрельному» делу, он вез гостинцы с юга. Хлопотал об этом вездесущий Павлов. Помимо подарка голодающим писателям, Гумилёв вез домой «Шатер». 

Не совсем понятно, с кем возвращался Гумилёв в Петроград. По словам сына Колбасьева, с поэтом ехал Сергей Колбасьев. Возможно, был и еще один попутчик. Ахматова рассказывала о том, что Гумилёв в Севастополе во время перестрелки (?) спас от смерти некого инженера Макридина и потом вывез его в Петроград. Причем, уезжая из Севастополя, путешественники умудрились опоздать на свой поезд, и им пришлось просить начальника вокзала устроить их на другой эшелон.

По дороге из Севастополя в Петроград, по воспоминаниям Ивана Бунина, Гумилёв на несколько часов остановился в Ростове-на-Дону. На афише у вокзала поэт прочитал, что в местном театре идет пьеса «Гондла» (кстати, написанная в Крыму в 1916 году). Гумилёв «зашел в театр, где были артисты, и спросил, с кем бы он мог поговорить. Ему ответили: «Мы все здесь». Гумилёв: «Я автор пьесы «Гондла»!» Все повскакивали, бросились к нему…»

По словам Г. Иванова, Гумилёв вернулся в Петербург «загорелый, отдохнувший, полный планов и надежд». Он был доволен и поездкой, и новыми стихами, и работой с учениками-студистами. Ощущение полноты жизни, расцвета, зрелости, удачи, которое испытывал в последние дни своей жизни Гумилёв, сказалось в заглавии, которое он тогда придумал для своей «будущей» книги: «Посередине странствия земного». «Странствовать» на земле, вернее, ждать расстрела в камере на Шпалерной, ему оставался неполный месяц.

По мнению Иванова, разбиравшего архив поэта после его смерти, Гумилёв был «доволен… новыми стихами». Однако стихов того последнего «послекрымского» периода в рабочих бумагах поэта, оставшихся после ареста в его кабинете в «Доме искусств», обнаружено не так много — это упомянутое нами стихотворение «Мои читатели», а также «На далекой звезде Венере…», «После стольких лет…», «Я сам над собой насмеялся…» и несколько черновых набросков. Ни в одном из них ни прямо ни косвенно не упоминаются «крымские впечатления», но сквозь утонченную, возвышенную лирику проступают пророческие строки о неминуемом скором конце и даже …слежке?

После стольких лет
Я пришел назад.
Но изгнанник я,
И за мной следят.
А вот строки из набросков:
А я уже стою в саду иной земли,
Среди кровавых роз и влажных лилий,
И повествует мне гекзаметром Виргилий
О высшей радости земли.

По возвращению Гумилёв принялся за подготовку сборника «Огненный столп» и второго издания «Шатра». 

Обложка ревельского издания "Шатра", художник Н.К. Калмаков, 1922

Второе издание «Шатра» выйдет вскоре в Ревеле, в издательстве «Библиофил», но ни его, ни «Столпа» поэт уже не увидит.

3 августа 1921 года Гумилёв был арестован по подозрению в участии в заговоре «Петроградской боевой организации В. Н. Таганцева». Несколько дней Михаил Лозинский и Николай Оцуп пытались выручить друга, но, несмотря на это, вскоре поэт был расстрелян.

24 августа вышло постановление Петроградской ГубЧК о расстреле участников «Таганцевского заговора» (всего 61 человек), опубликованное 1 сентября с указанием, что приговор уже приведён в исполнение. Гумилёв и еще 56 осуждённых, как установлено в 2014 году, были расстреляны в ночь на 26 августа[19]. Место расстрела и захоронения до сих пор неизвестны, во вновь обнаруженных документах это не указано. Распространены следующие версии:

  • Бернгардовка (долина реки Лубьи) во Всеволожске. Мост через реку Лубья, на берегу установлен памятный крест.
  • Район пристани «Лисий Нос», за пороховыми складами. Глухая местность недалеко от ж/д-станции «Раздельная» (ныне Лисий Нос) ранее использовалась как место проведения казней по приговорам военно-полевых судов.
  • Анна Ахматова считала, что место казни было на окраине города в стороне Пороховых.
  • Ковалёвский лес, в районе арсенала Ржевского полигона, у изгиба реки Лубьи.
     

Гумилёва казнили безвинно. Но не беспричинно.

Со стороны палачей причина ясна: после подавления Кронштадтского восстания власть хотела дать противникам режима острастку на будущее. На страх всем, кто вздумал бы попробовать еще. Профессорам, так профессорам, поэтам, так поэтам: гнилая интеллигенция должна усвоить урок. Дело об антисоветском заговоре профессора Таганцева, сфабрикованное в Петрограде в 1921 году, — такой урок.

Что могло замешать в это дело Гумилёва?

Его принципиальная позиция зафиксирована мемуаристами (он этого не писал и не мог писать, но — говорил):

— Никаких заговоров! Большевики — типичные каторжники, и взяли они власть крепко. Запад заговорщикам не поможет — в случае чего большевики всегда бросят Западу какую-нибудь «кость»: награбленного-то ведь не жалко. А внутри страны на любых заговорщиков непременно и немедленно донесут: шпиономанией пронизано все сверху донизу. И потому антисоветские заговоры — безумие.

Но тогда — откуда «причастность» Гумилёва к группе Таганцева и описанное теми же мемуаристами злосчастное сцепление обстоятельств: написанная Гумилёвым прокламация, которую он по забывчивости «заложил в книгу» и «не мог найти», а чекисты при обыске — нашли?

Психологически понятно: прокламация была — в защиту кронштадтских повстанцев. Тут, видимо, и земляческая солидарность сработала (Гумилёв — уроженец Кронштадта), и человеческое сочувствие (по городу шли грузовики, набитые сдавшимися матросами, те кричали «Братцы, помогите, расстреливать везут!»).

Что еще подвело: Гумилёв был уверен, что его «не тронут». Он полагал, что в случае чего его защитит имя. Он думал, что если монархические симпатии признавать открыто и честно, то это — лучшая защита. Такой принцип вполне срабатывал в студиях «Пролеткульта» и в «Балтфлоте», где Гумилёв вел занятия и читал лекции и где гогочущие слушатели принимали «монархизм» мэтра как здоровую шутку или чудачество. В Чека это не прошло.

Между прочим, узнав об аресте, пролетарии в Чека все-таки позвонили — узнать, в чем дело. Им — по телефону же — посоветовали по-хорошему: в это дело не соваться. Без них разберутся!

Разобрались быстро: записали в протоколы допросов высказывания подследственного. То ли спровоцировав его на принципиальную дискуссию, то ли расположив к дружеской откровенности (как расположили к тому чекисты словоохотливого профессора Таганцева, и тот простодушно назвал потенциальных участников «заговора» — Гумилёва в их числе).

Гумилёва постигла самая ранняя и самая жестокая кара.Чекисты, расстреливавшие его, рассказывали, что их потрясло его самообладание:

— И чего он с контрой связался? Шел бы к нам — нам такие нужны!


1922

В январе 1922 года АА получила письмо от Л.Рейснер. Ей принес его Колбасьев. 24 ноября 1921 года Лариса Рейснер послала его АА из Кабула. Писала, что узнала из газет о смерти Блока, что хочется написать об этом АА, только с ней говорить. Называет Блока — колонной, упавшей около другой колонны — АА… Очень много восхвалений АА. О Гумилеве — нет, но, несомненно, Лариса, не упоминая его, имела его в виду. Посылает посылку.

Из биографии Николая Оцупа:

В 1922 году в издательстве «Цех поэтов» вышел первый сборник Н. Оцупа «Град». За несколько дней до этой даты был расстрелян чекистами друг и учитель Николай Гумилев, в январе 1920 года — брат Павел. Их потеря стала для Николая Оцупа тяжелой утратой и личным предупреждением. Осенью 1922 тола, под предлогом «поправления здоровья» он выехал в Берлин, расставшись до этого с женой. Вскоре в Берлине, ставшем в начале 20-х годов литературной столицей русского зарубежья, оказались и большинство других членов третьего «Цеха поэтов»: Г.Иванов, И.Одоевцева, Г. Адамович.

При прямом содействии Николая Оцупа в 1923 году в Берлине были переизданы три альманаха «Цеха поэтов» и был выпущен новый — четвертый.

После войны Н.Оцуп подготовил к печати том «Избранного» Н.Гумилева, а в 1951 году защитил докторскую диссертацию о его творчестве.

1926

Вера Лукницкая: "На столе моем лежала вырезка из газеты — извещение в смерти Ларисы Рейснер от брюшного тифа (9 февраля 1926 года- прим. ред.). АА поразилась этим известием и очень огорчилась, даже расстроило оно её. «Вот уж я никак не могла думать, что переживу Ларису!» АА много говорила о Ларисе — очень тепло, очень хорошо, как-то любовно и с большой грустью. «Вот еще одна смерть. Как умирают люди!.. Ей так хотелось жить, веселая, здоровая, красивая… Вы помните, как сравнительно спокойно я приняла весть о смерти Есенина… Потому что он сам хотел умереть и искал смерти. Это — совсем другое дело… А Лариса!..» И АА долго говорила, какой жизнерадостной, полной энергии была Лариса Рейснер. Вспоминала о ней… «„Возьмите меня за руку — мне страшно",— Сказала 16-летняя Лариса Рейснер АА на встрече (в Тенишевском?), — рассказывала АА о выступлении кажется, первом) Ларисы Рейснер… — Бедная — о ней будут нехорошо говорить, нехорошо вспоминать ее заграницей за то, что она так быстро перешла на сторону Советской власти».

1942

Пишут, что Елена Николаевна Гумилева, дочь Гумилева и его второй жены Анны Энгельгард, в детстве была нехороша собой. Потом неожиданно расцвела – стала красавицей. Жила скромно и тихо, работала счетоводом. Замуж не вышла.
Бывшая домработница Энгельгардтов рассказывала (брату Анны) об обстоятельствах смерти Анны, её родителей и Елены Гумилёвой в блокадном Ленинграде в 1942 году: «Сначала умер отец, потом мама, потом Аня, которая страшно мучилась от голода и холода. Лена умерла последней».

 

Тайна судьбы Гумилёва — в странной притягательности его характера для утверждающейся советской поэзии при полной неприемлемости его поведения для утверждающейся Советской власти.

Шестьдесят пять лет имя Гумилёва оставалось под строжайшим официальным запретом. Не называя этого имени вслух, советские поэты: Николай Тихонов, Эдуард Багрицкий, Владимир Луговской, Константин Симонов — подхватили стилистику и возродили пафос своего убитого вдохновителя: музыку романтической преданности идеалу, верности долгу, офицерской чести, наконец.

1967

Поэты послевоенной Оттепели тоже присягнули Гумилёву, и тоже тайно: в 1967 году Владимир Корнилов написал «в стол» стихотворение, напечатать которое он смог только во времена Гласности.

Владимир Корнилов

Гумилёв

Три недели мытарились,
Что ни ночь, то допрос…
И ни врач, ни нотариус,
Напоследок — матрос.

Он вошел черным парусом,
Уведет в никуда…
Вон болтается маузер
Поперек живота.

Революция с «гидрою»
Расправляться велит,
И наука не хитрая,
Если схвачен пиит.

…Не отвел ты напраслину,
Словно знал наперед:
Будет год — руки за спину
Флотский тоже пойдет,

И запишут в изменники
Вскорости кого хошь,
И с лихвой современники
Страх узнают и дрожь.

…Вроде пулям не кланялись,
Но зато наобум
Распинались и каялись
На голгофах трибун,

И спивались, изверившись,
И не вывез авось…
И стрелялись, и вешались,
А тебе не пришлось.

Царскосельскому Киплингу
Пофартило сберечь
Офицерскую выправку
И надменную речь.

…Ни болезни, ни старости
Ни измены себе
Не изведал и в августе,
В двадцать первом,
                    к стене

Встал, холодной испарины
Не стирая с чела,
От позора избавленный
Пероградской ЧК.

 

Лишь в 1991 году Гумилёв был реабилитирован.

 

20 октября 2015 года За памятники Гумилёву и Зеленовой проголосовали

16 апреля 2016 года — «Ещё не раз вы вспомните меня...» Вечер памяти Н.С. Гумилёва в Музее Николаевской гимназии. К 130-летию со дня рождения

 

Читайте так же Царскосельские адреса Николая Гумилева

 

Подготовлено специалистами Музея Николаевской гимназии

 

Источники и примечания:

  1. Лукницкий П. Н. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Т. 1. 1924-1925 гг. Paris: YMCA-PRESS, 1991.
  2. Лукницкая А К. Николай Гумилев: Жизнь поэта по материалам домашнего архива семьи Лукницких, Л.: Лениздат, 1990. С. 27.
  3. Лукницкий П.Н. Труды и дни Н.С.Гумилева. СПб., 2010. С. 84-85. Впоследствии Анненский напишет отзыв на второй сборник стихов своего бывшего ученика «Романтические цветы» (1908).
  4. Тименчик Р.Д. Иннокентий Анненский и Николай Гумилев.
  5. Голлербах Э. Город муз. Царское Село в поэзии. СПб.: Арт-Люкс, 1993. С. 152
  6. Воспоминания Всеволода Рождественского о Н.С Гумилеве // Николай Гумилев. Исследования и материалы. Библиография. СПб.: Наука, 1994. С 398-426.
  7. Тименчик Р. Д. Забытые воспоминания о Гумилеве // Даугава, 1993. № 5. С 157-160.
  8. Из дневника Лукницкого 8.04.1926
  9. Из дневника Лукницкого 17.04.1925
  10. По настоянию Л. М, Рейснер, приехавшей в Петроград в августе (?) 1920 года, Гумилев был лишен пайка, выдававшегося ему в Балтфлоте (П. Н. Лукннцкий, Труды и дни, т, 2, с, 227, Записано со слов Ахматовой),
  11. Из дневника Лукницкого 17.04.1925
  12. Финкельштейн К. И. Рукописный журнал Николаевской Царскосельской гимназии «Юный труд» // Toronto Slavic Quarterly. № 25, 2008.
  13. Финкельштейн К. Императорская Николаевская Царскосельская гимназия. Ученики.СПб,: Изд-во Серебряный век, 2009. 310 с., ил.
  14. Ольга Гильдебрандт-Арбенина. Девочка, катящая серсо… М., Молодая Гвардия, 2007, сс.99-108.
  15. А.Н. Головкин. В краю двух культур 
  16. Факсимильная копия подарена Музею Николаевской гимназии частным коллекционером, владеющим оригиналом.
  17. Сборник подарен Музею Николаевской гимназии К.И. Финкельштейном
  18. Валерия Срезневская "Дафнис и Хлоя" / Звезда. — 1989. — № 6. — С. 141-145.
  19. Шубинский В. Зодчий. Жизнь и смерть Николая Гумилёва., М.:Corpus, 2014.-736 с.- ил.
  20. foto color by Olga klimbim, klimbim2014.wordpress.com

 

Видео

  1. Н. Гумилёв "Жираф"
Рейтинг: +1 Голосов: 1 8110 просмотров
Комментарии (1)
Мавлюд # 11 апреля 2010 в 11:44 +1
Добрый день!

Вот что пишет Б.И.Тух (писатель, драматург, переводчик, ученик Ю.М.Лотмана): «… есть свидетельства  А.Э.Колбановского, который вспоминал о визите к ним ночью М.Ф.Андреевой: «Около 4 часов ночи раздался звонок. Я пошел открывать дверь и услышал женский голос, просивший срочно впустить к Луначарскому. Это оказалась известная всем член партии большевиков, бывшая до революции женой Горького, бывшая актриса МХАТа Мария Федоровна Андреева. Она просила срочно разбудить Анатолия Васильевича… Когда Луначарский проснулся и, конечно, сразу ее узнал, она попросила немедленно позвонить Ленину. «Медлить нельзя. Надо спасать Гумилева. Это большой и талантливый поэт. Дзержинский подписал приказ о расстреле целой группы, в которую входил и Гумилев. Только Ленин может отменить его расстрел». Андреева была так взволнована и так настаивала, что Луначарский наконец согласился позвонить Ленину даже в такой час. Когда Ленин взял трубку, Луначарский рассказал ему все, что только что узнал от Андреевой. Ленин некоторое время молчал, потом произнес: «Мы не можем целовать руку, поднятую против нас», - и положил трубку. Луначарский передал ответ Ленина  Андреевой в моем присутствии. Таким образом, Ленин дал согласие на расстрел Гумилева»…
Гумилева расстреляли в ночь на 25 августа 1921 года, в поселке Бернгардовка Всеволожского района. Один из чекистов потом рассказывал: «Знаете, шикарно умер. Я слышал из первых уст. Улыбался, докурил папироску… Даже на ребят из особого отдела произвел впечатление… Мало кто так умирает…

И далее Борис Исакович Тух   проводит поразительную параллель.

«… в 1916 году Н.Гумилевым написана драма «Гондла».
Незадолго до ареста Гумилев совершает поездку на юг. Его пригласил флаг-секретарь наркома военно-морских сил Республики  В.Павлов – и Гумилев охотно принял приглашение. Поездка была неторопливой. В Ростове вагон задержался, Гумилев пошел гулять по городу. Увидел афишу: «Николай Гумилев. «Гондла». Театральная мастерская». Гумилев никогда не видел свою драму на сцене. Он тут же разыскал театр. Послушал актеров. «Благодарю вас, - сказал он. – Я добьюсь, чтобы театр перевели в Петроград»…
3 августа арестовали Гумилева. 7 августа хоронили Блока. Гумилев был расстрелян, но его просьба о переводе ростовской Театральной мастерской в Петроград потихоньку продвигалась. Осенью ростовчане приехали в Петроград. «Гондлу» играли 8 января 1922 года. Служитель вошел в гримерку братьев Шварцев. «В зале много этих… В кожаных куртках». Антон повернулся к брату: «Не думаю, что их так интересует поэтическая драма». Евгений кивнул: «Сыграем так, будто играем для Николая Степаныча, светлая ему память!»

Выпит досуха кубок венчальный,
Съеден дочиста жертвенный бык,
Отчего ж вы сидели печально
На торжественном пире владык?

Снорре, Груббе, полярные волки,
Лагге, Ахти, волчата мои,
Что за странные слышал я толки
Пред лицом  венценосной любви?

Вы отринули таинство Божье,
Вы любить отказались Христа,
Да, я знаю, вам нужно подножье
Для его пресвятого креста!
Вот оно! Я вином благодати
Опьянился, и к смерти готов.
Я – монета, которой Создатель
Покупает спасенье волков…

Так уйдем мы от смерти, от жизни.
Брат мой, слышишь ли речи мои?
К неземной, к лебединой отчизне
По свободному морю любви…
***
С уважением М.Х.Галеев

См.:  Тух Б.И. «Путеводитель по Серебряному веку». М.: «Октопус», 2005, С. 179-207