Навигатор по сайту Туристу Энциклопедия Царского Cела Клубы Форумы Доска объявлений


Авторизация
Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?

Крачковский Дмитрий Иосифович (псевд. Кленовский, 1892 - 1976)

выпускник Царскосельской Императорской Николаевской гимназии 1911 года, поэт. С 1943 г. жил в Германии, его поэзия считается классикой русского зарубежья1.

Семейный фотоальбом Крачковских

 

Имя поэта Дмитрия Кленовского мало известно современному читателю, после 1917 года в России не было издано ни одного сборника его стихотворений2, хотя, по оценке многих критиков, Кленовский является одним из лучших русских лириков пе­рвой половины XX века, классиком русского зарубежья. Десятки критиков и литераторов, наиболее часто повторяли эпитеты "чистый" и "светлый".

Дмитрий родился в Санкт-Петербурге, в семье академика живописи, художника-пейзажиста Иосифа Eвстафиевича Крачковского и художницы Веры Николаевны Беккер.

Дм. Крачковский-гимназист, 1900-е гг8

Атмосфера творче­ской, образованной семьи во многом определила высокий уровень культуры Дмитрия. Вместе с родителями он часто бывал в Италии и Франции.

С 1-го класса, все 8 лет учения, посещал Императорскую Николаевскую Царскосельскую гимназию, которую окончил в 1911 году, хотя аттестат получил лишь в следующем, 1912 г.2

И хотя с И.Ф. Анненским и Николаем Гумилевым он мог «пересекаться» только в младших классах гимназии (до 1907 года), к их образам, как и к воспоминаниям о Царском Селе и Николаевской гимназии, он обращался и через 40, и через 60 лет после окончания гимназии.

Юный Кленовский попал в эту гимназию в не самые лучшие годы. В рассказе 1952 года«Поэты царскосельской гимназии» Кленовский вспоминает:

«…В грязных классах, за изрезанными партами галдели и безобразничали усатые лодыри… – рассказывал он. – Пьяненький приходил в класс и уютно подхрапывал на кафедре отец дьякон… Сам Анненский появлялся в коридорах раза два, три в неделю, не больше… Он выступал медленно и торжественно с портфелем и греческими фолиантами под мышкой, никого не замечая, вдохновенно откинув голову и заложив правую руку за борт сюртука. Мне напоминал он тогда Козьму Пруткова с того известного «портрета», каким открывался обычно томик его произведений».

Также он вспоминает гимназический литературный журнал с карикатурой на «особенно чисто, даже франтовато» одетого Николая Гумилева; других поэтов-учеников: Дмитрия Коковцева, Всеволода Рождественского, братьев Оцуп и Николая Пунина; коридоры и классы Николаевской гимназии и дух «той высокой поэзии, которая в них переночевала».

В опубликованном в 1967 году стихотворении Дмитрий Иосифович говорит о «славной гимназии» и трагической судьбе выпускников:

За ее стареющим фасадом
Юные порывы затая,
Мальчики со мной сипели рядом
И зубрили то же, что и я.

А потом судьба их разбросала,
По винтовке дав им в руки всем,
И так скоро, скоро их не стала,
Словно их и не было совсем.

 

Окончив гимназию с золотой медалью, юный Крачковский был вынужден уехать на два года в Швейцарию для поправки здоровья – врачи подозревали туберкулёз, извечную болезнь петербуржцев.

По возвращении в 1913 г. он поступает на юридический факультет Санкт-Петербургского университета, посещая, однако, и лекции на филологическом. В студенческие годы он увлечён театром, балетом и живописью. В поэзии же его особо привлекают «поэтическим тактом и лирической сдержанностью» акмеисты – и эти черты навсегда становятся присущи его собственному творчеству. В те же годы он впервые познакомился с учением, оказавшим ключевое влияние на формирование его собственного миросозерцания, – антропософией.

После смерти отца в 1914 г. дальнейшее обучение пришлось совмещать с заработками. Однако Дмитрий Крачковский не оставляет занятий поэзией. Его стихи начинают появляться на страницах петербургских журналов. 

В 1916 году (в выходных данных значится 1917) вышел первый сборник его стихов «Палитра» под настоящей фамилией автора — Крачковский. «Палитра» вышла перед самой революцией, но кому она была нужна в разгар братоубийственного хаоса? Дебютная книга не привлекла широкого внимания ни у читающей публики, ни у критики. Впрочем, один из рецензентов, критикуя молодого автора за отсутствие в его стихах оригинальности, всё же отмечал, что когда тому «удаётся преодолеть плен банальности», то«из-под его осторожной и тонкой кисти выходят подлинно-художественные пастели».3

Следующих сборников, а их потом было много, пришлось ждать долго: от времен серебряного века до второй эмиграции, начавшейся для многих, побывавших в плену или угнанных на работу в Германию, после 1945 года. Кроме того Кленовский осознавал, что «ничего советского в себе не чувствует». Именно поэтому его стихи звучат, «как прекрасный осколок погибшего мира».

В 1917 г. поэт был призван на военную службу чиновником Главного артиллерийского управления и провёл два последующих года в Москве, где ещё не совсем угасшая культурная жизнь помогала превозмочь лишения и голод. Он посещал доклады Андрея Белого в антропософском Обществе сравнительного изучения религий, был дружен с Максимилианом Волошиным, слушал выступления Цветаевой и Ходасевича в Доме Поэта, – и сам продолжал писать.

Стихи этого периода вместе с переводом книги Анри де Ренье «Сельские божественные игры» предназначались им для второго сборника «Предгорье», принятого в 1922 г. издательством «Пе-трополис». Однако почти готовый набор книги был рассыпан. Вместе с ним рассыпались и последние надежды на возможность свободного творчества.

Крачковский вместе с матерью уехал в Харьков, где поступил на должность переводчика телеграмм в Радиотелеграфном агентстве Украины, редактором и переводчиком технических текстов с украинского и на украинский язык. По его собственному признанию, с 1925 г. он был вынужден замолчать как поэт, находя творчество в наступивших условиях кабалы и террора невозможным: «Казалось, духовная атмосфера во всей стране выжжена, выхолощена до предела. Дышать для творчества, для стихов стало нечем». Замечал ли он, что в Харькове, как крепенькие белые грибы, растут способные подростки-поэты – Михаил Кульчицкий, Борис Слуцкий?

О довоенной жизни Кленовского известно крайне мало. Сам он не оставил на этот счёт никаких подробностей даже друзьям, говоря лишь, что уцелел чудом, пережив неоднократные вызовы на допросы в НКВД.

В 1928 году Дмитрий Крачковский женился на уроженке Петербурга Маргарите Денисовне Гутман, ставшей ему верной подругой на всю оствшуюся жизнь. Им довелось прожить вместе в любви и согласии без малого полвека, разделив и невзгоды, и горечь изгнания, и не прекращавшиеся в течение всей жизни материальные тяготы. Как высший знак благодарности за любовь и преданность почти на всех поэтических книгах Кленовского стоит посвящение «Моей жене».

Благодаря немецкому происхождению жены, с началом войны и приходом германских войск на Украину супруги Крачковские перебрались из Харькова в Симферополь, а в 1943 г. навсегда покинули Россию. Сначал упруги переселились в Австрию, где до 1944 года находились в лагере для немецких беженцев. Их первым прибежищем стал Придунайский край в Австрии, где поэт внезапно вернулся к творчеству. «Не успела моя нога оторваться от советской почвы, – вспоминал он позднее, – как неожиданно для самого себя, отнюдь не ставя перед собой этой задачи, я возобновил после 20-летнего молчания мою литературную работу…».

Поэт писал, что долгое молчание «отразилось на мне скорее благоприятно». То было началом уникального поэтического возрождения: только за 1944–1946 гг. Кленовский создал около ста стихотворений, сразу же проявив себя взыскательным мастером слова. Некоторые их них появились на страницах русских периодических изданий, выходивших в Вене и Плауене. К тому времени поэт с женой покинули Австрию, спасаясь от гибельных «репатриаций»-выдач, последовавших за вступлением советских войск.

Погрузив на ручную тележку нехитрый беженский скарб и перейдя границу, они прошли пешком более полусотни километров и обосновались в баварском городке Траунштейн. Местному старческому дому суждено было стать их пожизненным прибежищем, где Дмитрии Иосифович с женой уединенно и скромно жили на социальное пособие.

Дмитрий Кленовский, 1961 г.9

«Эмиграция всегда несчастье, – утверждал поэт и критик Ю. П. Иваск, – но эмиграция не всегда неудача. Творчество, творческие удачи возможны и на чужбине». Судьба Кленовского – веское подтверждение этим, ныне звучащим как аксиома, словам. Осознав неспособность «при жизни быть не книгой, а тетрадкой», он обрёк себя на изгнание, дабы вновь обрести голос. Вернувшись на поэтическую стезю, Кленовский более с неё не сходил.

Невзирая на полунищенское существование и многочисленные недуги, он отдавал все силы и талант созданию и публикации новых стихов. Под псевдонимом Кленовский Дмитрий Иосифович начал публиковать стихи в эмигрантскихх журналах «Новый журнал» и «Грани», в 1950 году вышел его поэтический сборник «След жизни».

В предисловии к сборнику Нина Берберова назвала его «последний царскосел».

«Но царскоселы в пушкинском понимании были люди ренессансные, веселые. А я вижу его «невеселым царскоселом». Как поэт, он был одним из последних классицистов. Для чего нужны они? Чтобы напоминать о существовании классики. У кого-то же должны быть хорошие манеры, чтобы другие о существовании оных не забывали»5.

«Последний акмеист», «последний царскосел», «последний поэт серебряного века» – так именовали критики Дмитрия Иосифовича Кленовского. В настоящее время творчество Кленовского считается подлинной классикой русского зарубежья.

«Ответ о Кленовском может быть дан в двух словах: он — последний царскосел. И этого короткого определения достаточно, чтобы читатель немедленно был втянут в стихию поэта. Последний царскосел — таким нам открывается его лицо».

Архиепископ Иоанн (Шаховской) писал о Дмитрии Кленовском:

«Он [Кленовский] не только стал, но и твердо признан признан одним из лучших поэтов Русского Зарубежья. Думаю, что он и один из лучших лириков России середины нашего века. Печать большой поэтической личности лежит на нём. [...] Его поэзия безупречно соразмерна, у него нет столпотворения ни вещей, ни звуков. Он говорит просто, иногда как бы по-домашнему, но всегда есть в нём торжественность, даже в самом малом. Капля по капле, текут его строки, рождая мир поэзии, строго ему принадлежащей»

Д. Кленовский. Прикосновение. Мюнхен, 1959 г. Фонд музея Николаевской гимназии

В его стихотворениях почти не отражаются события эпохи, главное их содержание составляют вечные вопросы человеческого существования: «место человека во временном земном и вневременном неземном бытии». В каждом из сборников есть стихотворения о его духовном спутнике — Ангеле-хранителе, присутствие которого поэт ощущал в течение всей жизни.

Эта фотография была вложена в письмо Д.Кленовского к Александре Александровне Оцуп (жене Сергея Оцупа), апрель 1961 г.89

 

Заметное место в творчестве Кленовского занимает тема Петербурга и Царского Села: это стихи — сон, стихи — воспоминания, стихи — мираж.

Параллельно с образами города возникают образы Пушкина и Гумилева, которые были для него «дороже всех»:

Это он! С кем хочешь я поспорю!
Видишь, вот идет он впереди
С неизбывной мукою во взоре,
С неостывшей пулею в груди! 

Многие исследователи отмечают особую любовь поэта к Гумилеву. Кленовский писал в своих воспоминаниях:

«Перед тем, как поступить к нам, Зина служила у Гумилевых. И вот однажды, вся зардевшись, показала мне она свое сокровище: тщательно завернутую в бумагу книжечку. Это был "Путь конквистадоров" Гумилева с авторской надписью поэта — первый сборник его еще слабых, полудетских стихов. Книга все же очаровала меня, уже одним своим существованием. Еще гимназист, а напечатал книгу! Это подбадривало меня в моем собственном творчестве».

Кленовский неоднократно писал в своих стихах о Гумилеве, однако ранние его воспоминания скудны – в силу того, что Гумилев был гораздо старше. Одно из таких стихотворений было написано в 1945 году. Оно посвящено Гумилеву и так и называется «Н.С. Гумилеву».

Н.С.Гумилеву

Как валежник, сухие годы
Под ногою хрустят мертво,
Волчьей ягодою невзгоды
Обвивают истлевший ствол.

И сквозь голые сучья небо
Словно треснувшая слюда.
Все чужое: краюха хлеба,
Сеновал, скамья и вода.

Дай мне руку! Как никогда ты
Мне, учитель, нужен сейчас,
В час бессмысленнейшей расплаты,
В обнаженный, как череп, час.

Стихотворение относится к группе стихов, посвященных Гумелеву, сложно сказать какое место оно занимает во всем творчестве автора, но важно заметить, что оно ярко передает состояние человека в эмиграции в годы войны и послевоенных событий. Стихотворение отражает настроение автора, передает его отношение к своему современнику. Действительно Кленовский очень ценил Гумелева, и не мог простить советской власти их негативное отношение к поэту.

Ему нелегко пришлось восстанавливать собственную руку, отвыкшую от стихов. Строки оскальзывались, рифмы попадались на несозвучности, ритм был то однотонно укачивающий, то спотыкающийся. Книжечки выходили мизерными тиражами. Непонятно было – читает их кто-нибудь или нет? Эхо не прослушивалось.

Но Иван Бунин незадолго до смерти прислал ему свой сборник рассказов с надписью: «Дорогому собрату…»

Д. Кленовский с супругой, Траунштейн, 19679

Архиепископ Иоанн Сан-Францисский (князь Дмитрий Шаховской) написал ему, что прочитал по «Голосу Америки» на Советский Союз его стихотворение «Свет горит во мне и надо мною…». Кленовский ответил, между ними завязалась переписка. (Кстати, псевдоним Странник для владыки Иоанна придумал Кленовский.)

Владыка оказался отнюдь не так пессимистичен, как его адресат, по отношению к современной русской литературе и будущему России. Послал ему стихи Леонида Мартынова, Евгения Винокурова, на что Кленовский отреагировал довольно ревниво: «Это именно «советская поэзия», для перевода непригодная (? – Е.Е.). Вся она – возвращенье ощупью к тем подлинным человеческим чувствам и мыслям, которые «там» в течение десятилетий были под запретом, а то и в забвении».

Так что же плохого в том, что после идеологического расчеловечения русская литература все-таки начала возвращаться к вочеловечению?

Странник вежливо, но настойчиво отвечает:

«Тут нужен особый прибор, вроде аппарата Гейгера, улавливающего радиацию близости залежей полезных в глубине земли… И большевизм мавзолейный, каменный и демоническо-кукольный, там преодолевается как-то в народе… В этот процесс вовлечена и поэзия».

Однако Кленовский упорствует, обвиняя издательство Камкина в том, что оно распространяет на Западе литературу «оттуда» – это во времена «оттепели»! Даже Бунин восхищался «Василием Теркиным» Александра Твардовского, а Кленовский не разглядел у Мартынова его великое «Лукоморье», не почувствовал обаяния винокуровского «Гамлета» или «Сережки с Малой Бронной».

Кленовский жаловался Страннику: «В здешних газетах и журналах советских поэтов расхваливают без всякого чувства меры, а поэтов-эмигрантов замалчивают». Но когда издательство Камкина взялось напечатать под одной обложкой стихи более чем сорока поэтов эмиграции, Кленовский возмутился: «Сорока (!!) поэтов, чьи стихи были бы достойны опубликования – я в эмиграции не знаю, а следовательно, рядом с хорошими поэтами окажутся поэты бездарные».

Странник ответил на эту филиппику увещевающе, но с редко проскальзывавшей у него раздраженной резкостью:

«Это хорошо, что Вы со мной поделились тем, что у Вас накопилось на сердце. Пусть так оно и выйдет, как ненужный пар, только давящий на стенки сосуда, но никуда не двигающий. Вы сделаете немалый поэтический и этический грех, если не напишете и не пошлете в Сборник зарубежных поэтов, издаваемый Т.П. Фесенко – Камкиным свои стихи. Я считаю, что Вам тоже там место…»

Постоянно говоря о безбудущности России, Кленовский сам противоречит собственным строкам:

Наш мир в бреду.
Он шепчет заклинанья,
Он душит всё, чем жизнь еще права.
Но в мире нет разрушенного зданья,
В котором бы не проросла трава.

Здания разрушались, трава прорастала, но Кленовский ее не видел. В этом его несчастье.

Прекрасно, что у него был такой друг, как Странник, даже даровавший ему титул первого поэта русской эмиграции. Лучше, если мы переоцениваем поэтов, чем недооцениваем. Нумерация в искусстве, однако, бесплодна.

При свойственной ему гумилевской гимназической заносчивости к другим поэтам Кленовский и собой не восхищался: 

Нет, не подумай, я не плачу,
Я просто на ущербе дней
Одною истиной богаче,
Одною радостью бедней.
Это его пусть не до конца, но оправдывает.

Супруги Крачковские, Траунштейн, 19679

 

Монолог траунштейнского затворника

Это я, траунштейнский затворник,
с давней юности был желчноват,
был всегда не из самых задорных,
и во всем этом сам виноват.
Не добраться до русского слова,
где-то прячущегося в леса,
не услышать хоть вздох Гумилева
из-под скрипнувшего колеса.
Как золу, не развеять всё злое,
всех враждующих не примирить
и со всеми, кто стали землею,
как с Россией, не поговорить.
А Россия прогнулась, осела.
Что быть может странней и грустней
невеселого царскосела,
как я вижу, ненужного ей?
Но, когда под звериную вьюжность
мы безвольно внушаем себе
нашу собственную ненужность,
гибель ждет не в борьбе – в «безборьбе».
Траунштейнский ворчун и затворник,
часто злюсь я из-за пустяков
и похож на растрепанный сборник
не написанных мною стихов.
Ах, изгнанническая сварливость.
Ну, скажи мне: какого рожна
ты на плечи откуда свалилась?
Ты мне, ведьма, совсем не нужна.
Но ниспосланная, как некто,
добрым ангелом душу храня,
меня учит жена моя – немка,
что любить можно даже меня.
И для всех – и для мантий и рубищ –
кто-то правило в небо врубил:
не разлюбливать всех, кого любишь,
и любить всех, кого не любил.

Евгений ЕВТУШЕНКО


* * *

Когда я думаю, что вот
Там всё теперь не так
И тот, кто песни там поет,
Не близок мне никак;
Со мною августовским днем
Не вспомнит злую весть1,
Не скажет: «Вот сейчас, вдвоем,
«Костер»2 бы перечесть!»
Когда я вспомню, что поэт,
Что всех дороже мне,
Убит, забыт – пропал и след! –
В своей родной стране;
Что тот, кто нам стихи сложил
О чувстве о шестом, –
И холмика не заслужил
С некрашеным крестом.
Что даже в эти, в наши дни
На невском берегу
Его и мертвого они
Как волка стерегут –
Тогда я из последних сил
Кричу его врагу:
Я всем простил, я всё простил,
Но это – не могу!

1955

Ангелу-хранителю

С детских лет ты был всегда со мною:
В первой женской бережной руке,
В первой половице под ногою,
В первом солнце на моем виске.
А потом ты шел со мною рядом,
Баловал парижскою весной,
Римским утром, андалузским садом –
И по-русски говорил со мной.
Я тогда не знал тебя. Я думал:
Это я с собою говорю.
Слишком много радости и шума
Заглушало молодость мою.
Но теперь, когда так тихо стало
И вокруг меня и надо мной,
Разгадал я голос, что бывало
Принимал я второпях за свой.
И теперь я знаю: если всё же
Был хоть чем-то в жизни я хорош
И была на истину похожа
Иногда моя земная ложь;
Если женщин целовал не раня
И колосья трогал не губя –
Это только след твоих касаний,
Это всё – тобой и от тебя.
И всего мудрей, всегда и снова,
От рассвета до заката дня,
Было то, что ты меня, дурного,
Уберег от самого меня.

1957

Всего с 1950 по 1977 годы у Дмитрия Кленовского вышло 11 поэтических сборников.

Автограф Д.Кленовского7

Он до последнего дня писал — один из последних свидетелей дореволюционного литературного Петербурга и один из самых выдающихся мастеров слова русской эмиграции. До последних дней поэт надеялся, что когда-нибудь он вернется на родную землю.

Фото старческого дома в Траунштейне (слева), где Д.Кленовский жил с супругой до своей кончины, и придорожной часовни рядом с ним, снежная зима 1965 года9

современная фотография старческого дома в Траунштейне9

При жизни сделать это ему не удалось, Дмитрий Иосифович Кленовский скончался в немецком городе Траунштейне, но душа поэта, заключенная в ясные и чистые строки его стихотворений, преодолела «душное лихолетье» и возвратилась на родину.

Надгробный камень на могиле Д. Крачковского-Кленовского и его супруги Маргарет, Траунштейн9

РОДИНЕ

Между нами — двери и засовы,
Но в моей скитальческой судьбе
Я служу тебе высоким словом.
Не чужбине я служу — тебе.

Я сейчас не мил тебе, не нужен,
И пускай бездомные года
Все петлю затягивают туже —
Ты со мной везде и навсегда.

Душное минует лихолетье,
Милая протянется рука...
Я через моря, через столетья
Возвращусь к тебе издалека.

Не спрошу тебя и не отвечу,
Лишь прильну к любимому плечу
И за этот миг, за эту встречу,
Задыхаясь, все тебе прощу.

1975 

 

Полное собрание стихотворений Дмитрия Иосифовича Кленовского в Библиотеке РусЛит


 

Источники, использованные К.И. Финкельштейном:

  • Основные источники: а) Леонидов В. Дмитрий Кленовский // Новая Юность. 1996. №13-14, б) Вольфганг Казак. К жизни через преодоление смерти // Лит. учеба. М. 1995. № 5/6. С. 40-49.
  • В 2004 году сборник избранных стихотворений Кленовского был издан на Украине тиражом 600 экз.: Дм. Кленовский. Певучая ноша: избранное. Харьков: Курсор, 2004.
  • Второй сборник стихотворений Кленовского «Предгорье» был подготовлен к печати в издательстве "Петрополис", но так и не увидел свет, поскольку с приходом советской власти издательство было закрыто
  • Кленовский Д. След жизни. Париж: Сполохи, 1950.
  • В 2006 году К. Финкельштейн приобрел через интернет в магазине славянской книги книгу стихов Кленовского «Последнее» (Мюнхен, 1975). В него была вложена вырезка из американской русскоязычной газеты  со стихотворением «Родине» за подписью Кленовского.

 

Подготовлено специалистами Музея Николаевской гимназии

 

Источники: 

  1. Финкельштейн К. Императорская Николаевская Царскосельская гимназия. Ученики.СПб,: Изд-во Серебряный век, 2009. 310 с., ил.
  2. ЦГИА.Фонд 139 оп 1 д 15489. Л. 3. Постановление  "Выдать аттестат зрелости ученику 8 класса Крачковскому Дм. по годовым отметкам на основании разрешения Депар. Нар. Прос. от 7 мая 1912 г. за №19205 в виду болезни (кори) во время экзаменов.С подлинника верно. Подпись Директора гимн. Иванова К.А."
  3. Д. Выгодский. Д. И. Крачковский. Палитра. Стихи // Летопись. – 1916. – № 12. – С. 324.
  4. Дм. Кленовский. Казнённые молчанием (О судьбе некоторых русских поэтов) // Грани. – 1954. – № 23. – С. 111.
  5. На Западе: Антология русской зарубежной поэзии / Сост. Ю. П. Иваск. Нью-Йорк, 1953. С. 5.
  6. Невеселый царскосел. Дмитрий Кленовский. Из антологии Евгения Евтушенко «Десять веков русской поэзии»
  7. Центр СОТ. Лирика второй волны эмиграции
  8. Копия (пересъемка) хранится в Историко-литературном музее г. Пушкина, копия передана в Музей Николаевской гимназии
  9. Архив Иосифа Саруханяна, копия любезно передана Музею Николаевской гимназии. Фотографии 1970 года супругов Крачковских в Траунштейне переслала Иосифу Саруханяну адресат писем Кленовского Ирина Сергеевна Топоркова.
Рейтинг: 0 Голосов: 0 3130 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!