Навигатор по сайту Туристу Энциклопедия Царского Cела Клубы Форумы Доска объявлений


Авторизация
Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?

Набережная 12. Николаевская гимназия. Квартира И.Ф. Анненского

 

 

Главная статья: Императорская Николаевская царскосельская гимназия

 

Семье директора Императорской Николаевской Царскосельской гимназии Иннокентия Фёдоровича Анненского была предоставлена служебная квартира при гимназии. Квартира директора занимала 1-й и 2-й этажи в юго-западном дворовом флиге­ле здания, со стороны ул. Малой и имела большую веранду-балкон (не сохранился). Окна квартиры выходили на Малую улицу и в гимназический сад.1

 

 

Три окна слева на первом и втором этаже сразу от края снимка — окна квартиры директора гимназии. Между ними размещена мемориальная доска в его честь. 

 

Часть квартиры директора размещалась на первом этаже, где находились: приемная, людская, кухня и ванная с душем.  На втором этаже размещались жилые помещения: кабинет, столовая, спальня и гостиная.

 

План 2 этажа директорской квартиры после перестройки здания, 1895 год (более темная заливка)1

 

Этажи соединяла внутрення чугунная винтовая лестница в 20 ступеней с верхней площадкой. Эта лестница была установлена еще в первом варианте здания. Лестница была окрашена серой масляной краской. Она рас­полагалась в небольшом прямоугольном проходе между черной лестни­цей, большим коридором и квартирой2:

 

Окна квартиры директора. Хорошо видно (отсуствует руст на стене) место отствующей веранды-балкона, над разобранной пристройке первого этажа, крышей которой и был балкон.

 

В этой пристройке на первом этаже были комнаты, в которых жили дети А.В. Рождественского, а весь второй этаж занимала знаменитая терраса (балкон) И.Ф. Анненского, на котором он выращивал цветы. Её, вероятнее всего, снесли уже после войны. 

До недавнего времени не было выявлено ни одного изображения пристройки с балконом. Но, к счастью, фотография, некогда принадлежавшая О.А. Рождественской, сохранилась в семье дочерей В.А. Рождественского и была ими передана в дар Музею Николаевской гимназии 12 декабря 2015 года на мемориальных "Анненских чтениях".

 

Легендарный балкон и Всеволод Рождественский, 1930-е. Фонд МНГ.

 

Как видно из фотографии, он был частично с крышей, частично — открыт. Существовал также еще один, совсем небольшой балкончик над входом в гимназию со стороны Малой улицы. Его также впервые увидели только на этой фотографии. Фотография сделана в 1920-1930-е годы, незамысловатый быт новых жильцов здания постреволюционного времени. После войны пристройка была, очевидно, снесена. Остается только сожалеть, что фотограф не сделал хотя бы полоборота влево и на снимке практически не виден знаменитый "директорский садик"… Но. как знать, что еще таят в себе семейные архивы!

Очевидно, о деревьях у этого балкона Анненский написал свои строки:

При квартире директора был сделан небольшой личный сад Анненского, огражденный деревянным палисадом, «…сад, где бежали узкие желтеющие песком дорожки и дремали клумбы с необычайно яркими, пряными цветами, которые так любил их хозяин». Сад так и называли "директорским". Вс. Рождественский, живший в квартире рядом с директорской, вспоминал: «Сколько раз наблюдал я за ним, играя в оловянные солдатики на подоконнике нашей столовой. Неторопливо раскачиваясь в плетеной качалке, он узкими тонкими пальцами с какой-то брезгливой осторожностью перебирал страницы журнала или, опираясь на трость, долго следил за танцующим полетом лиловой бабочки над ярко распахнутой чашей георгина или мохнатой астрой…».3

Рядом с балконом рос старый граб. В одном из своих посланий Анненский описывает его: «Лето у нас какое-то трогательно ласковое, бывают дожди, бывают даже грозы, но зато какие мягкие, какие солнечные улыбки! Даже зелень еще не запылилась, даже наших старых грабов не трогает еще червяк: …на балкон к нам глядит старый мшистый граб: влюблен старик и заботится о своей наружности»4.

Но не только граб рос в "директорском саде", клены и ивы, растущие в том саду, лирично описал И.Ф. в своём стихотворении:

С балкона21

Полюбила солнце апреля
Молодая и нежная ива.
Не прошла и Святая неделя,
Распустилась бледная ива
В жаркой ласке солнца апреля.

Но недвижны старые клёны:
Их не греет солнце апреля,
Только иве дивятся зелёной,
Только шепчут под небом апреля
Обнажённые мшистые клены:

«Не на радость, бледная ива,
Полюбила ты солнце апреля:
Безнадёжно больное ревниво
И сожжёт тебя солнце апреля,
Чтоб другим не досталась ты, ива».

 

Царскосел Э.Ф. Голлербах вспоминал: «Когда потухал свет во всех окнах, его окна во втором этаже на Малой еще светились желтым сиянием»5.

Обустройством квартиры занималась супруга Иннокентия Фёдоровича — Надежда Валентиновна. Описания квартиры оставили друзья, коллеги, бывавшие дома у Анненских, и сын поэта- Валентин, который учился здесь же, в Николаевской гимназии:

"… Никаких повседневных домашних и уж тем более хозяйственных дел отец ни в какой мере не касался. Да и не только повседневных. И более крупные дела, т<ак> с<казать>, домашней жизни, вроде переездов с квартиры на квартиру и т. п., совершались без его участия. От всего этого заботами матери он был совершенно освобожден.

… он был в совершенном неведении о всей закулисной хозяйственной технике ожидавшихся и не ожидавшихся к нам приездов, едва ли — если бы то пришлось — мог сразу найти в буфете нужную тарелку, да, вероятно, и вообще имел самое приблизительное представление о наличии и состоянии своего домашнего имущества и самом ходе домашней машины"6

 

Красный кабинет Анненского

Первоначально служебная директорская квартира, судя по описанию в официальном отчете, имела стандартный казённый вид: стены комнат были окраше­ны клеевою палевою краской и имели панели с филенками. Окна и две­ри, подоконники, колпак над, плитою, раковина и железная печь были выкрашены палевою масляною краской.

Затем, очевидно, каждый новый жилец квартиры ( а директоров в гимназии сменилось пять), вносил свои изменения во отделку помещений.

Стены кабинета Анненского, запечатленного в воспоминаниях современников были оклеены матовыми обоями с фризами, платиком и панелью. Из прохода дверь вела на крытый балкон. В кабинете царила какая-то одухотворенная атмосфера, которую невозможно было забыть и по прошествии лет.

Наиболее ценными воспоминаниями о кабинете Анненского являются воспоминания его сына Валентина, который в отличие от сослуживцев и друзей поэта, жил в этой квартире6:

"… Нельзя попутно не сказать нескольких слов и о кабинете отца. По традиции — кабинет устраивался всегда в самой лучшей и большой комнате наших квартир. Не было в нем никогда никакого особого стиля, но старая солидная мебель была мягка и уютна, каждая вещь, каждая книга, здесь стоявшая, каждая картина, висевшая на стене, были «живы», были «в жизни» и находились здесь не для красоты и обстановки, а именно потому, что были нужны или близки хозяину комнаты и были с ним и его жизнью связаны.

И в этом отсутствии определенного стиля, в этой красивой и ненарочитой пестроте, с преобладанием темно-красного цвета разных оттенков — любимого цвета отца (выделено ред.), был какой-то свой особый безназванный стиль, была своя особая цельность, своя особая гармония. Это была красивая и очень индивидуальная комната, не кабинет просто, а именно кабинет И. Ф. Анненского.

Потемневшие семейные портреты и старые акварели нисколько не шокировались соседством с репродукцией бёклиновской «Vita somnium breve»,7 снимки с картин итальянских музеев и фресок делали своеобразный фон гипсам великих греков, а живые «декадентские» лилии, которые особенно любил отец и кот<орые> почти бессменно всегда стояли на его письменном столе, роняли засыхающие лепестки свои не только на его, Анненского, творческие страницы, но и на бланки докладов в Ученый комитет по поводу какой-нибудь подлейшей «Этимологии в образцах и задачах», — докладов, про которые отец как-то выразился, что их можно писать даже накануне смертной казни.

Между прочим, именно запах этих лилий и имеют в виду строки Гумилева в стихотворении «Памяти И. Ф. Анненского»:

О, в сумрак отступающие вещи
И еле слышные духи.

Других духов, кроме запаха живых цветов, в кабинете отца не было, а этот тонкий, иногда еле уловимый, но всегда свойственный его кабинету аромат был хорошо знаком всем здесь бывавшим.

Громадные открытые книжные шкафы, тесно наполненные почти исключительно красными корешками переплетов, масса художественных изданий, альбомов, и здесь опять-таки именно то, что нужно, дорого или близко, и потому прямо на одном из столов ваш взгляд падал на аршинный, в осеребренном переплете том Ars nova, а рядом на полке — Новгородские летописи. Богатейший подбор еврипидовской литературы и русская филология, устрашающие томы немецкой науки и золотообрезные fin fleur’ы французской поэзии.

В мягком, интимном тахтовом углу, где обыкновенно велись все неофициальные и дружеские беседы, в тесном соседстве с семейными акварелями и группами — Сократ на высоком, увитом искусственными дубовыми листьями столике, а в другом конце кабинета, над плоской и высокой, опускающейся красивой <?> конторкой с полками, набитыми научными книгами, и рядом с небольшими наивными масляными изображениями без рамок Сафо и, кажется, св. Петра, бритого и с мечом в виде креста в руке, когда-то вывезенного из Италии, — большая фотография.

Переснимок Евлалии Кадминой:

 

Евлалия Кадмина, неизвестный автор

 

Как говорили, Евл. Кадмина, когда-то известная харьковская артистка, покончившая с собою на сцене, была прообразом тургеневской Клары Милич; когда отец писал свою статью о Кларе Милич, он мечтал иметь портрет Кадминой, и один из сослуживцев-друзей его, А. А. Мухин, раздобыл где-то изображение покойной артистки, переснял его сам в увеличенном виде и подарил отцу.8

А почти прямо над Кадминой — семейный образ-картина — поясной Иоанн Креститель кисти Боровиковского.9

 

Евангелисты Иоанн. Икона Боровиковского из Царских врат главного иконостаса Казанского собора в Санкт-Петербурге (1804-1809 г.)

 

Между прочим, этот потемневший Боровиковский, помню, как-то ввёл в соблазн одного дьякона, явившегося к нам в директорскую квартиру при каком-то обрядовом религиозном обходе гимназических помещений. Быстро скользнув по трем углам и не встретив привычной декорации, он с разбегу уверенно повернулся спиной именно к Боровиковскому и брякнул кадилом прямо на Сократа в дубовых листьях...

Двери в кабинет почти никогда не затворялись; даже в те периоды, когда у нас гостили семьи старших братьев, и квартира наполнялась детским шумом.

Этот доносившийся «шум жизни» не мешал ему.

… Я жизни не боюсь. Своим бодрящим шумом
Она дает гореть, дает светиться думам,* —

говорит он в одном из своих стихотворений.10

Другое дело если подходили к его столу с каким-ниб<удь> вопросом или даже просто молча брали поблизости какую-ниб<удь> вещь, — это всегда, видимо, было ему неприятно, и он обыкновенно с досадой, а часто и с укором оборачивался на вошедшего. Разве что помешавший был один из «внуков». В этих случаях готовое принять выражение укора лицо делалось мягким, и визит «внука» выдерживался с ласковым терпением.

Впрочем, мать, всю совместную жизнь с такой громадной и самоотверженной любовью оберегавшая здоровье и всяческий покой отца, все-таки заботилась о его спокойствии и в этом отношении, по возможности оберегая кабинет отца от праздных посещений.

Из воспоминаний преподавателя Николаевской гимназии А.А.Мухина11:

"Время от времени И. Ф. устраивал нам и своим многочисленным петербургским друзьям особый праздник: по мере окончания он читал свои переводы трагедий Еврипида. Я думаю, никто из посетителей не забудет во всю жизнь его красного кабинета в такие вечера: увешанный бесчисленным количеством фотографий памятников искусства, заставленный двух-этажными книжными полками, он был полон особого настроения, одухотворенного, артистически-изысканного. Задумчивый бюст Еврипида и гениально безобразная голова Сократа, казалось, тоже готовы были внимать, — один-своим стихам, другой-своим софизмам:
Сам хозяин, изящнее и одушевленнее обыкновенного, своеобразно-красиво декламирует свои ямбы, в которые перелился родственный ему по духу „трагичнейший" из греческих поэтов, так много говорящий современному читателю..."

 

Бюст Еврепида и голова Сократа

 

Ещё один преподаватель Николаевской гимназии – Б.В. Варнеке, оставивший один из самых негативных отзывов об Анненском-директоре (при этом восхищавшийся им как драматургом и филологом-переводчиком), находился под сильным впечатлением от необычности его кабинета:

«Уже самый красный кабинет в роскошной казенной квартире при гимназии показывал, что его хозяин незаурядный человек. Строгий выбор гравюр по стенам, заставленными шкапами с ценнейшим подбором книг, всю зиму вазон с живыми цветами на письменном столе говорили, что здесь живет и работает не «человек в футляре», не человек 20 числа, а художник, привыкший окружать себя всеми условиями утонченного западного обихода. Ни у одного из русских профессоров ни раньше, ни позже такого кабинета я не видал»12.

«Стоя у конторки под цветущим кустом белых цветов, он на французскую манеру читал свои стихи, слегка пришепетывая, и живописно ронял на малиновое сукно те большие листы, на каких всегда писал своим крупным круглым почерком»

 

 

Варнеке также упоминает и о круге приглашенных в эти дни в кабинет директора Царскосельской Николаевской гимназии:

«Почетными гостями на чтениях бывали профессора Ф.Ф. Зелинский, П.П. Митрофанов, акад. Ф.Е. Корш и проф. Ю.А. Кулаковский, когда живал в Петербурге по делам бесчисленных в те годы комиссий. Неизменно приглашался знаток искусства П.В. Деларов, иногда произносивший за столом очень красивые речи, из актеров – все исполнители «Ифигении» во главе с Озаровским и его женой. Иногда появлялся С.А. Венгеров, живший в Царском: сын его учился в гимназии у Анненского <…> Из царскосельских нотаблей на чтениях бывал еще железнодорожный туз Варшавский»13.

Приглашения на чтения также постоянно получали известные филологи, профессора Петербургского университета А.Н. Веселовский и В.К. Ернштедт14.

Но не только для друзей и коллег открывались двери кабинета И.Ф. Анненского. Как педагог, он обладал редким даром непредвзято оценивать первые творческие достижения еще никому неизвестного поэта. В гимназии во времена директорствования И.Ф. доучивался в старших классх Николай Гумилёв. Вероятно, далеко не сразу общение между учеником и учителем стало неформальным, но талантливый ученик бывал в кабинете  директора:«После выхода книги Гумилев стал общаться с И.Ф. Анненским. Наверное, из-за разницы лет и положений – гимназист и директор гимназии – вначале все же отдаленно, скорее так: начал бывать у Иннокентия Федоровича»15.

И если все воспоминания о кабинете Анненского написаны прозой, то Н.Гумилев описал его в стихах:

К таким нежданным и певучим бредням
     Зовя с собой умы людей,
Был Иннокентий Анненский последним
     Из царскосельских лебедей.

Я помню дни: я, робкий, торопливый,
     Входил в высокий кабинет,
Где ждал меня спокойный и учтивый,
     Слегка седеющий поэт.

Десяток фраз, пленительных и странных,
     Как бы случайно уроня,
Он вбрасывал в пространство безымянных
     Мечтаний — слабого меня.

О, в сумрак отступающие вещи
     И еле слышные духи,
И этот голос, нежный и зловещий,
     Уже читающий стихи!

В них плакала какая-то обида,
     Звенела медь и шла гроза,
А там, над шкафом, профиль Эврипида
     Слепил горящие глаз

 

…………………………

 

В 1905 году сын Иннокентия Фёдоровича Валентин женился на Наталье Владимировне Штейн, сестре поэта Сергея Штейна. Молодые поселились в комнатах директорской квартиры на первом этаже гимназии и стали устраивать у себя вечера, называвшиеся журфиксами. Женой С.В. Штейна была Инна Горенко, поэтому на этих вечерах иногда присутствовала ее сестра, ученица Мариииской гимназии Аня Горенко (Анна Ахматова), таким образом, Ахматову и Кривича связывали не только соседские, но и родственные отношения.

«АА: В 1904-1905 годах собирались по четвергам у Инны Андреевны (сестра А. Ахматовой, жены  С.В. Штейна) и Сергея Владимировича, называлось это „журфиксы". На самом деле это были очень скромные студенческие вечеринки. Читали стихи, пили чай с пряниками, болтали. А в январе 1905 года Кривич женился на Наташе Штейн и они жили в гимназии не Малой, там же, где жил Иннокентий Федорович, только у них была отдельная квартира. У них собирались по понедельникам, приблизительно то же самое было, только параднее, потому что там лакей в белых перчатках подавал, Папа меня не пускал ни туда, ни сюда, так что мама меня по секрету отпускала до 12 часов к Инне и к Анненским, когда папы не было дома».17

Из воспоминаний В.С.Срезневской (урожденной Тюльпановой), сестры гимназиста Алексея Тюльпанова :

"Валентин женился на Наташе Штейн. <...> Молодые жили отдельно внизу — но внутренняя лестница вела в квартиру Дины Валентиновны и Иннокентия Федоровича, где молодые обедали и куда к вечернему чаю приводили своих гостей18.

Из воспоминаний Ольги Рождественской:

"Один раз, и только один раз, я видела И. Ф. Анненского веселым, смеющимся и очень простым человеком — это когда он пригласил в сад «Петрушку». Пришли в сад бродячие артисты с куклами, расставили ширмы у моего окна, и я видела, как Ин<нокентий> Фед<орович> сидел с мальчиком (племянником Хмара-Барщевским) и оба от души смеялись… Упомянула я Валентина (Кривича), вспомнила его студентом, женился он на моей подруге, вместе с которой я кончала гимназию, — на Наташе Штейн, вскоре они разошлись, и Наташа вышла замуж за Хмара-Барщевского (того мальчика, с которым Иннокентий Фед<орович> смотрел Петрушку). Он значительно моложе Наташи..."19

Лишившись поста директора Николаевской гимназии, Анненский потерял право на казенную квартиру при ней и вынужден был искать новое жилище. В последнем письме, посланном 29 декабря 1905 года Е.М.Мухиной из стен гимназии, бывшей 10 лет его родным домом, он писал: «… Мы в разгроме. Заколачивают ящики, снимают портреты – Дина в большой суете и больна. <…>20

 

12 декабря 2009 года, накануне 100-летней годовщины смерти Иннокентия Федоровича Анненского состоялось торжественное открытие мемориальной доски на здании гимназии, посвященной поэту и директору Николаевской гимназии:

 

Открытие мемориальной доски И.Анненскогому на здании гимназии, ноябрь 2009 г. Фото Историко-литературного музея г. Пушкина

 

Доску расположили между окнами его бывшей квартиры.

 

Первая мемориальная доска на стене бывшей квартиры И.Ф. Анненского, фото Музея

 

Во время капитального ремонта здания она рухнула и раскололась на несколько частей, так как была на подложку просто наклеена. Строители, ремонтировавшие здание гимназии, за свой счет восстановили доску и вместо слова "работал" выбили более приемлемое в данном случае слово "служил".

 

Рабочие устанавливают второй вариант мемориальной доски, 2013 г. Фото Музея

 

Подготовлено специалистами Музея Николаевской гимназии

 

Источники и комментарии:

  1. Краткий исторический очерк Императорской Николаевской Царскосельской гимназии за XXV лет её существования (1870-1895). С.-Петербург, 1895. 256 с.
  2. Там же: У купца Платона Орлова была куплена чугунная винтовая лестница в 20 ступеней, поставленная им в западном дворовом крыле Гимназии для соединения квартиры директора, находящейся на 2-м этаже с его приемной и канцелярией в 1-м этаже. Лестница располагалась в помещении, примыкавшем к черной западной лестнице по 1 и 2 этажам и завершалась площадкой с 13 железными прутьями
  3. Рождественский Вс.А. Страницы жизни. Из литературных воспоминаний. М., 1974. С. 21, 24
  4. Анненский И.Ф. Письма. В 2-х т. / Сост. и коммент. А.И.Червякова. Т. I. 1879-1905. СПб., 2007. С. 325
  5. Голлербах Э.Ф. Город муз. Повесть о Царском Селе. Л., 1930. С. 107.
  6. В. Кривич (В. И. Анненский). Об Иннокентии Анненском. Страницы и строки воспоминаний сына. опубликовано на сайте Annensky.lib.ru
  7. Бёклин Арнольд (1827 — 1901) — швейцарский художник-символист. Речь идёт о картине «Vita somnium breve» ("Жизнь — краткий сон" или "Сон жизни"), 1888 г. (на изображении)
  8. Об этом портрете провинциальной актрисы Евлампии Павловны Кадминой (1853 — 1881), послужившей Тургеневу прототипом для его Клары Милич (см.: И. С. Тургенев. Полн. собр. соч. в 28-ми т., Соч. в 15-ти т., т. 13. М.-Л., 1967, с. 579-581), Анненский пишет в своей статье «Умирающий Тургенев. Клара Милич» (КО, с. 41).
  9. В перечне работ Владимира Лукича Боровиковского (1757 — 1825), принадлежавших в начале XX в. частным лицам (Русский биографический словарь, т. Бетанкур-Бякстер. СПб., 1908, с. 262-263) картина, находившаяся у Анненского, не упомянута.
  10. "Прелюдия". Сб. "Кипарисовый Ларец". (Прим. Кривича).
  11. Ар. Мухин. И.Ф.Анненский. (Некролог). "Гермес", №20, 15 декабря, 1909, с.194
  12. Варнеке Б.В. И.Ф.Анненский // Лавров А.В., Тименчик Р.Д. Иннокентий Анненский в неизданных воспоминаниях // Памятники культуры. Новые открытия. Ежегодник (1981). М., 1983. . С. 72. 
  13. там же С. 73.
  14. там же С.74
  15. Лукницкая Вера. Николай Гумилев. Жизнь поэта по материалам домашнего архива семьи Лукницких. Л., 1980.  С. 35.
  16. Анненский И.Ф. Письма. В 2-х т. / Сост. и коммент. А.И.Червякова. Т. I. 1879-1905. СПб., 2007.  С. 193, 197-198, 261. 
  17. Лукницкий П.Н. Встречи с Анной Ахматовой. Том I.
  18. В.Кривич (В.И.Анненский). Об Иннокентии Анненском. Страницы и строки воспоминаний сына.//. Комментарии А.В.Лаврова и Р.Д.Тименчика. С. 133,134.
  19. Письму О.А.Федотовой к Вс. А. Рождественскому. 26 марта 1969 г. // Лавров А.В., Тименчик Р.Д.  Иннокентий  Анненский в неизданных воспоминаниях.//Памятники культуры: Новые открытия. М., 1983. Еж. М. «Наука». С.133.
  20. Анненский И.Ф. Письма. В 2-х т. / Сост. и коммент. А.И.Червякова. Т. I. 1879-1905. СПб., 2007.  С. 449
  21. Впервые — в книге Ник. T—о Тихие песни. С приложением сборника стихотворных переводов «Парнасцы и проклятые». — СПб.: Т-во художественной печати, 1904. — С. 47.
Рейтинг: +1 Голосов: 1 2168 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!