Навигатор по сайту Туристу Энциклопедия Царского Cела Клубы Форумы Доска объявлений


Авторизация
Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?

Мельник-Боткина Татьяна Воспоминания о царской семье

Мельник-Боткина Татьяна 

Предисловие издателя
1921 года

Полковник С.А.Кашкин, офицер старой русской Императорской Гвардии, сообщил мне в конце июля с.г., что в Белграде находится рукопись записок Т.Е.Мельник-Боткиной, дочери доктора Е.С.Боткина, доблестного лейб-медика покойного Государя Императора Николая II, убитого вместе с царской семьей, и что в этих записках автор воспроизводит свои воспоминания о жизни царской семьи, особенно о жизни ее в Тобольске, и о мученической смерти ее в Екатеринбурге.

Как славянин и младший брат великого страдальца — народа русского, я за долг счел принять на себя издание этих записок, где с такой правдой и искренностью изложена жизнь и последние минуты русского царя славянина-мученика и его семьи.
Пройдут десятилетия, века, а светлая память об этих царственных патриотах, так безжалостно замученных палачами России, будет жить среди всего славянства, так многим обязанного русскому царю-славянину.

В конце воспоминаний самой Т.Е.Мельник-Боткиной помещены выписки, сделанные из писем ее покойного отца к сыновьям. Это добавление дает несколько ярких штрихов душевного и нравственного облика царского врача, оставшегося верным тем, чье здоровье он призван был оберегать. Он не в силах был уберечь их жизнь, но, оставшись с ними до последней их минуты, он разделил их мученическую участь.
Я считаю, что это издание должно выделиться из ряда обыкновенных, и не могу не поблагодарить от души секретаря покойного князя Иоанна Константиновича и ее королевского высочества княгини Елены Петровны — Сергея Николаевича Смирнова, директора Петербургской гимназии С.В.Лаврова, полковника С.А.Кашкина, равно как и художника В.И.Жедринского, принявших близкое участие в работах по изданию.

Издатель


Предисловие автора

Издавая свои воспоминания, я хочу предупредить читающих, что делаю это без всякой политической цели. Мне очень часто случалось встречать людей, у которых на основании сплетен сложилось совершенно ложное представление о царской семье. Узнавая от меня некоторые подробности, они говорили:
— У нас распространяют только дурное, и никто не знает то хорошее, что действительно было. Вы должны записать, что знаете, и напечатать.
С тех пор я стала записывать все пережитое мною лично и рассказанное моим отцом, так как хочется, чтобы побольше истинной правды распространялось об этой оклеветанной, невинной семье мучеников.

Татьяна Мельник

 

Еще мой дед был лейб-медиком императора Александра II и императора Александра III. Преемником его был назначен доктор Гирш, и когда последний умер и императрицу Александру Федоровну спросили, кого она желает пригласить, она сразу сказала: «Боткина». В то время в Петрограде одинаково известны были два Боткина: старший сын моего деда — Сергей Сергеевич и мой отец — Евгений Сергеевич. «Того, который был на войне», — добавила ее величество.
Это было вскоре после Русско-японской войны, которую мой отец всю провел в действующей армии. О его храбрости и неутомимой работе много говорили в Петербурге, и знала и ее величество.
Вначале мой отец ездил в Царское Село из Петербурга, но в апреле 1908 года он был назначен лейб-медиком его величества, и осенью мы все переехали в Царское Село, где жила царская семья с 1905 года.
Царская семья жила в Александровском дворце, построенном еще Екатериной Великой для наследника Александра Павловича. Красивое желтоватое здание в стиле empire [ампир] украшалось белыми колоннами и орнаментами. Дворец был построен покоем [т.е. буквой П]. Фасадом своим, центр которого занимало полукруглое окно кабинета его величества, он выходил на газонную площадку парка. Флигеля выходили на большой двор, с чугунными воротами на улицу. За двором шел пруд с белыми лебедями, и расстилался парк. В левом флигеле и нижнем этаже центра находились парадные комнаты; в правом флигеле помещалась часть свиты и коронованные гости; в верхнем этаже центра была спальня их величеств и комнаты их высочеств. Дворец уже становился мал для царской семьи, и жили они очень тесно. Алексей Николаевич имел две комнаты: спальню и классную. Великие княжны имели две спальные, в которых они жили по двое и где стояли их кровати, туалетные и письменные столы. Однажды мой отец застал великую княжну Анастасию Николаевну, лежащую ничком на полу и переписывающую заданный урок: в классной занимался Алексей Николаевич, а все столы были заняты ее сестрами или завалены вещами.
Ее величество принимала моего отца в начале 10-го часа в спальне, и он всегда заставал ее уже за работой: за вышиванием или рисованием какой-нибудь вещи, которая потом дарилась или продавалась на благотворительных базарах.
Его величество уже тоже давно был на ногах и уходил в свой кабинет для принятия докладов. Кроме чисто медицинского разговора, ее величество почти всегда задерживала моего отца или расспросами о нашей семье, так что в конце концов они знали весь наш образ жизни и привычки, или какими-нибудь поручениями благотворительности и разговорами об их высочествах. Ее величество, как редкая мать, входила во все мелочи жизни своих детей, выбирая им книги и занятия, распределяя их день, сама читая и работая с ними. Когда кончались уроки, великие княжны шли за рояль или за рукоделия, в которых они были большие мастерицы.
Кроме вышивания, они должны были шить на бедных, так же, как и свитские дамы, каждой из которых ее величество поручала набирать, в свою очередь, 12 дам для изготовления определенного количества теплых и необходимых вещей. Все это отсылалось ее величеству, разбиралось и сортировалось фрейлинами и великими княжнами и рассылалось по приютам или лично им известным бедным семьям.
Мы жили в Царском Селе на Садовой улице, против большого Екатерининского дворца, и каждый день около 3 часов внимательно глядели в окно: в эти часы великие княжны и наследник, а иногда и императрица, ездили кататься.
Мы знали это уже по тем приготовлениям, которые происходили в находящейся в нашем дворе конюшне. В этой конюшне были лошади их величеств, а лошади великих княжон и наследника стояли отдельно, но тем не менее всегда заезжали сюда за конюшенным офицером, присутствовавшим при всяком выезде их величеств и их высочеств. Кроме того, шли всегда два конюха, расстилавшие коврики, а на запятках карет государя и императрицы стояли гайдуки в высоких шапках и синих кафтанах; за великими княжнами и наследником скакали конвойцы.
Его величеству и ее величеству подавали русский выезд. Долго запрягали лошадей, в последний раз все чистили и приводили в порядок, и наконец появлялся толстый кучер в медалях, которого несколько конюхов начинали подсаживать, запахивать на нем кафтан и подавать вожжи. Усевшись, кучер неизменно крестился, конюшенный офицер становился на подножку, и пара медленно двигалась с нашего двора под арку на Дворцовую улицу, а оттуда в ворота Александровского парка.
Великим княжнам подавали английский выезд, а наследнику — низенькие саночки с ямщиком в круглой шапке.
Государь почти никогда не ездил кататься. Ее величество ездила с кем-нибудь из фрейлин или с Анной Александровной Вырубовой. Раз я помню Вырубову, когда она была с визитом у моей матери. Полная и розовая, вся в пушистых мехах, она как будто преувеличенно ласково смотрела на нас — детей и не очень нам понравилась.
Благодаря нашим наблюдениям великие княжны скоро заметили нас и знали в лицо, и всегда, увидав кого-нибудь из нас на улице, на следующий день говорили моему отцу:
— А мы вашу дочь видели или вашего сына.
Вскоре они все знали нас по именам, постоянно посылали поклоны, иногда персик или яблоко, иногда цветок или просто конфетку, если же кто-нибудь из нас захварывал, — а со мной это случалось часто, — то непременно каждый день даже ее величество справлялась о здоровье, присылала святую воду или просфоры, а когда меня остригли после брюшного тифа, Татьяна Николаевна собственноручно связала голубую шапочку.
И вовсе не мы одни пользовались каким-либо исключительным расположением царской семьи: свои заботы и внимание они распространяли на всех, кого знали, и часто в свободные минуты великие княжны шли в комнату какой-нибудь судомойки или сторожихи, чтобы понянчить там детей, которых они все очень любили.
До осени 1911 года мы, дети, не видали царскую семью иначе, как на улице, и только слышали о них от наших родителей. Мой отец всегда говорил нам, что любит их высочества не меньше нас, своих детей. Рассказывал, как они трогательно дружны между собой, как, в особенности, Анастасия Николаевна любит Ольгу Николаевну, всюду ходит за ней и с уважением и нежностью целует у нее руки; как они просты в своей одежде и в образе жизни, так что Алексей Николаевич донашивал старые ночные рубашки своих сестер.
Вскоре после нашего переезда в Царское Село моя мать ездила представляться императрице Александре Федоровне.
— Во-первых, оденьтесь как можно проще, — сказала моей матери одна из фрейлин — наша родственница Ольга Евгеньевна Бюцова.
И моя мать поехала в черном суконном платье. Ее величество принимала ее одну в своей маленькой гостиной с сиреневой мебелью и все время расспрашивала о моем отце и о нас — детях, так что моя мать вернулась в восторге от простого и внимательного отношения ее величества.
Осенью 1909 года их величества были в Крыму, и его величество захотел испытать на себе тяжесть солдатского снаряжения. Поэтому он приказал принести себе таковое из 16-го стрелкового императора Александра III полка, стоявшего в Ореанде. Снаряжение было послано со стрелком, которому государь сказал:
— Одевай меня, а то я не знаю, что надевать сначала.
Одевшись, государь вышел из дворца, прошел по Ливадийскому парку, вышел в Ореанду и, пройдя по шоссе, нарочно остановился спросить у дворцового городового дорогу в Ливадию. Городовой, не узнав царя, ответил довольно резко, что туда нельзя идти и чтобы он повернул обратно. Вряд ли городовой узнал когда-нибудь свою ошибку, так как государь молча повернулся и пошел, куда ему показали. Он ходил около двух часов по горам и, вернувшись, стал раздеваться при помощи все того же стрелка. Впоследствии ротный командир той роты, из которой посылали снаряжение, попросил его величество занести, как полагается всем стрелкам, собственноручно имя и фамилию в книжку и заполнить некоторые графы. У меня хранится фотография с первой страницы этой книжки, написанной государем императором.
Этой же осенью ее величество пошла с Вырубовой в Ялту за покупками. Вскоре пошел сильный дождь, так что, когда ее величество вошла в магазин, с ее зонтика натекли большие лужи на пол, и приказчик строго сказал ей, указав на подставку для палок и зонтиков:
— Мадам, для этого есть вещь в углу.
Императрица покорно поставила зонтик, но велико же было смущение приказчика, когда Вырубова сказала: «Александра Федоровна...», — и он догадался, с кем разговаривал.
В 1911 году их величества были опять в Крыму, и мой отец захотел, чтобы и мы с младшим братом провели там осень. Приехав в Севастополь, мы узнали, что отец лежит больной на «Штандарте» и что нам сегодня разрешено приехать его навестить. Только что мы успели закусить в гостинице, как приехал за нами мичман Бутаков (впоследствии убитый на войне) и усадил нас на Графской пристани на катер, ходивший к «Штандарту».
С трепетом подъезжали мы к величественному и красивому «Штандарту», сверкавшему на южном солнце своей чистотой. Проведя нас по нескольким узеньким коридорам, Бутаков ввел нас в маленькую, но уютную и светлую каютку, в которой на диване лежал мой отец.
Только что мы успели поздороваться и сказать пару слов, как за дверьми послышались шаги, голоса, смех, затем стук в дверь, и появились все четыре великие княжны. Как сейчас помню, что старшие были в белых юбках и бледно-голубых вышитых блузках, а младшие — в красных с серыми горошинками юбках и белых блузках...
Великие княжны страшно мило с нами поздоровались, и старшие задали нам несколько вопросов о нашем путешествии, на которые мы еле-еле от смущения отвечали, а затем собрались уходить, когда мой отец попросил Татьяну Николаевну спросить у ее величества, разрешит ли она нам приехать и завтра.
Через несколько минут Татьяна Николаевна вернулась и сказала своей милой манерой, быстро, быстро, скрадывая слова:
— Мама сказала, что Таня и Глеб, пока вы больны, могут приезжать каждый день.
Можно себе представить нашу радость и то нетерпение, с которым мы каждый день ждали двух часов, т.е. отхода катера с Графской пристани на «Штандарт».
Почти сразу после нашего приезда приходили младшие великие княжны, изредка старшие. Больше всего мы видели Анастасию Николаевну. Она приходила и садилась в ногах дивана, на котором лежал отец, а вечером, когда при закате солнца должна была стрелять пушка, она всегда делала вид, что страшно боится, и забивалась в самый дальний уголок, затыкая уши и смотря оттуда большими деланно-испуганными глазками.
Иногда, чинно разговаривая, она, если мы вставали за чем-либо, незаметно подставляла нам ножку.
Мария Николаевна и Анастасия Николаевна страшно любили играть в нулики и крестики и знали какой-то секрет, при помощи которого всегда выигрывали, но сообразительный Глеб проник в их секрет, и Анастасия Николаевна, проиграв ему несколько раз, предупреждала Марию Николаевну:
— Берегись, Мари, он хорошо играет.
Глеб уже тогда очень хорошо рисовал людей с звериными головами, и они приносили кусочки бумаги и карандаши, чтобы срисовывать.
Однажды Анастасия Николаевна пришла, вся утопая в своих распущенных длинных волосах, в которых где-то витал маленький белый бантик, и, усевшись в ногах дивана, вытащила из кармана целую гору смятых листков папиросной бумаги, которую она стала разглаживать на коленях и аккуратно складывать стопочкой.
— На что вам эти бумажки? — спросил отец.
— А я с ними играть буду, — сказала Анастасия Николаевна и, сложив их горкой, запихнула обратно в карман.
Затем, просидев еще немножко, она рассказала нам, что Мария Николаевна все туфли портит, потому что надевает их, придавливая пятку; поговорив еще о чем-то, она встала, попрощалась и вышла, но не в коридор, а только за портьеру, так что мы видели кончики ее белых туфелек.
— А мы вас видим, Анастасия Николаевна, — смеясь, сказал мой отец.
Она выглянула из-за портьеры, засмеялась и убежала.
На следующий день то же самое: Анастасия Николаевна сделала вид, что ушла, но из-за портьеры выглядывал ее белый башмачок.
— А мы вас видим, — сказал мой отец.
За портьерой — молчание.
— Выходите, Анастасия Николаевна, мы вас видим.
Опять молчание.
Мы отодвинули портьеру, и там одиноко стояла белая туфля, а Анастасия Николаевна, поставив ногу в чулке на носок другой туфли, выглядывала из-за приотворенной в коридор двери.
Около пяти часов к моему отцу приходила ее величество, которой он ежедневно выслушивал сердце. К этому времени мой отец всегда просил нас подать ему вымыть руки, что мы и делали, наливая воду в стеклянную чашку, которую великие княжны назвали «простоквашницей».
Однажды, уже после нашего отъезда, мой отец попросил сидевшую у него великую княжну Анастасию Николаевну выйти в коридор и позвать лакея.
— Вам зачем?
— Я хочу вымыть руки.
— Так я вам подам.
На протесты моего отца она сказала:
— Если это ваши дети могут делать, то отчего я не могу?
Моментально завладев «простоквашницей», она начала усердно помогать моему отцу мыть руки. Вообще простота и скромность были отличительными чертами царской семьи. Великие княжны говорили:
— Если вам не трудно, то мама просит вас прийти.
Никогда никто из окружающих не слышал от их величеств или от их высочеств слово «приказываю».
Ее величество приходила всегда в очень нарядных белых капотах с длинной жемчужной нитью на шее, опускавшейся почти до самых колен. Она всегда удивительно ласково заговаривала с нами, и когда я целовала ей руку, целовала меня в висок.
Один раз пришел государь, и от одного взгляда его чудных синих глаз я чуть не расплакалась и ничего не могла ответить на его вопросы о нашем путешествии. Неудивительно, что я, девочка, смутилась, но я знаю светских дам и мужчин, не один раз видевших государя и говоривших, что от одного взгляда этих глубоких и ласковых глаз они еле удерживали слезы умиления и готовы были на коленях целовать у него руки и ноги.
Я помню, как мой отец рассказывал о жизни в Могилеве во время войны, когда в отсутствии ее величества государь, сам разливая вечерний чай, спрашивал, указывая на сахар:
— Можно пальцами?
А для моего отца это было действительно счастьем — получить кусочек сахара, тронутый его величеством.
Раза два приходил Алексей Николаевич. Ему было тогда 7 лет. Его очень интересовал костыль, приготовленный для моего отца, и, прислонившись лбом к плечу костыля, он выглянул между палками и спросил:
— Вы меня видите? — а потом добавил: — Чей это костыль?
Мы всегда называли отца «папуля», и поэтому брат ответил:
— Папулин.
Это слово, по-видимому, очень понравилось Алексею Николаевичу, так как он улыбнулся и в следующий раз повторил свой вопрос и был удовлетворен тем же ответом. Когда же после нашего отъезда Алексей Николаевич спросил моего отца:
— Чей это костыль? — и тот ответил: «Мой», — он сделал разочарованное лицо.
При Алексее Николаевиче состояли тогда няня Мария Ивановна Вишнякова и дядька боцман Деревенько, но няня была скоро сменена, и на ее месте появился гувернер-швейцарец мсье Жильяр — образованный и удивительно милый человек, которого сразу все полюбили, а Алексей Николаевич завязал с ним тесную дружбу и вскоре заговорил по-французски лучше своих сестер.
Уже гораздо позже появился англичанин м-р Гиббс, не бывший в таких близких отношениях с царской семьей, как Жильяр, а боцману Деревеньке в качестве помощников-лакеев были назначены два матроса — Нагорный и Седнев.
Помню, как обрадовал моего отца Алексей Николаевич первой обращенной к нему французской фразой:
— Je vous aime de tout mon petit coeur, — сказал он ему как-то вечером на прощание. — Я вас люблю всем своим маленьким сердцем.
Большим было горем для всех, когда осенью
1912 года в Спале Алексей Николаевич захворал — и настолько серьезно, что из Петербурга вызвали хирурга Сергея Петровича Федорова. Как мне потом объяснял отец, у Алексея Николаевича появилось внутреннее кровоизлияние на почве ушиба. Образовавшаяся опухоль давила на нервы, и этим вызывались страшные боли и неподвижность ноги. С трепетом следили мы за печатавшимися в газетах бюллетенями.
К сожалению, я, боясь обыска красноармейцев, сожгла все письма моего отца, а подробный дневник, который он вел во время болезни, остался в Царском Селе.
К декабрю Алексей Николаевич настолько поправился, что царская семья переехала в Царское Село.
С этой зимы при Алексее Николаевиче появилось новое лицо, остававшееся при нем неотлучно, — доктор Деревенко, ассистент профессора Федорова, к которому Алексей Николаевич очень привязался и сын которого постоянно играл с ним.
При великих княжнах состояла гоф-лектриса и учительница русского языка ее величества, в бытность ее невестой государя, — Екатерина Адольфовна Шнейдер.
Из фрейлин в то время ближе других была Ольга Евгеньевна Бюцова — очень милый, но несколько несдержанный человек; из флигель-адъютантов — Александр Александрович Дрентельн, бывший преображенец, высокого роста, с большой лысиной и красивыми чертами лица, очень образованный и начитанный, большой любитель музыки, умевший на всякого произвести приятное впечатление, и великий князь Дмитрий Павлович.
Начальником военно-походной канцелярии был князь Орлов, непомерно толстый человек, которого мой отец очень любил за его сердечность, остроумие и широкую русскую душу.
Дворцовым комендантом был тогда генерал Дедюлин, скончавшийся осенью 1913 года от грудной жабы, и на его место был назначен командир лейб-гвардии гусарского его величества полка Воейков, человек дельный, но не очень симпатичный, большой карьерист и делец. Он нашел какой-то удивительный целебный источник в своем Пензенском имении, стал посылать воду на исследование, и через несколько месяцев уже всюду появились круглые бутылочки с этикеткой и надписью «Кувака». Воейков доходил до смешного в рекламе своей чудодейственной воды. Помню, как мой отец рассказывал, что на одном большом выходе подошел к моему отцу великий князь Николай Николаевич и начал у него спрашивать средство для лечения ревматизма.
— Лучшее средство — «кувака», ваше высочество, — заявил вдруг бесцеремонно, прерывая их разговор, Воейков.
Великий князь обернулся, замолчал и отошел.
В обществе над Воейковым смеялись и находили совершенно неприличным для генерала и дворцового коменданта такую торговлю, но это его нисколько не смущало, и он с гордостью продолжал рассказывать о том, как продал компании спальных вагонов «Wagons Lits» на три года вперед большое количество бутылок «куваки» и выручил за это 100 тысяч.
Осенью 1913 года мы опять были в Крыму и были однажды приглашены в Ливадийский театр, где приютские дети должны были играть для великих княжон пьесу об избрании царя Михаила Федоровича. Из великих княжон приехали только Мария Николаевна и Анастасия Николаевна, затем были две дочери великого князя Георгия Михайловича, наследник и сын доктора Деревенко. Не знаю, кто из нас больше стеснялся: великие княжны или мы; во всяком случае, в антрактах мы не могли связать и двух слов. Один Алексей Николаевич чувствовал себя непринужденно и весело и, играя в антрактах с Колей Деревенкой, возился неимоверно, ни минуты не сидя на месте и кувыркаясь то под столом, то на столе. Когда в дверях показывался боцман Деревенько или мой отец, Алексей Николаевич бежал к ним с криком:
— Взрослые должны уйти, — и захлопывал перед ними дверь.
Мы уехали очарованные и счастливые видеть их высочества, но не думаю, чтобы они вынесли о нас благоприятное впечатление.
С тех пор как в Ливадии был выстроен новый дворец, их величества и их высочества очень любили ездить туда и делали это два раза в год — весной и осенью.
Ливадийский дворец был единственный, выстроенный государем и императрицей за их царствование по собственному вкусу и соответственно требованиям их семьи. Это было здание белого мрамора в итальянском стиле, с красивыми внутренними двориками, все окруженное цветами. Громадные клумбы, треугольниками расходившиеся от дворца, еще до Пасхи начинали пестреть коврами желтых и красных тюльпанов, которые сменялись голубыми и розовыми гиацинтами или белыми нарциссами. Позже появлялись глицинии и розы, и весь дворец, точно в сказке «Спящая красавица», утопал в душистых ярко-розовых и желтых гирляндах.
Внизу помещалась белая столовая, она же зала, где для танцев после парадных обедов освобождали место, убирая столы, затем гостиная с старинной итальянской мебелью черного дерева, обитой розоватым шелком, по которому были вытканы темно-лиловые бархатные цветы. Из гостиной шла галерея с мебелью того же стиля, обитой ярко-желтым штофом. Галерея приводила в официальный кабинет его величества, большую светлую комнату с мебелью красного дерева, обитой зеленовато-серым шелком. Кроме того, внизу была бильярдная, комната вeликого князя Дмитрия Павловича, одной из фрейлин и Жильяра.
Наверху была маленькая столовая, классная великих княжон, маленький кабинет государя, будуар ее величества, их спальня, спальня их высочеств, классная Алексея Николаевича и гостиная великих княжон, где стояли четыре их письменных столика.
Спальни великих княжон и наследника были как раз против окон старого свитского дома, в котором жил мой отец, так что в теплые летние ночи, когда открыты были все окна, мой отец слышал голос Алексея Николаевича, звавший «Дина» (так называл он боцмана Деревенько).
Во время пребывания их величеств в Крыму ее величество всегда устраивала базары с благотворительной целью. Впоследствии на деньги, собранные таким образом, а отчасти и на личные средства ее величества была построена в Массандре на берегу моря чудная санатория, куда во время войны посылались на климатическое лечение раненые офицеры.
Главный доход на этих базарах доставляли собственноручные работы ее величества и великих княжон, состоявшие в очень красивых рукоделиях или рисунках. Ее величество замечательно искусно делала акварелью различные виньетки на каких-нибудь пресс-папье, рамочках или коробочках, сразу делавших скромную вещь заметной своим изяществом и красотой. За столом с этими вещами всегда ее величество, а также и великие княжны присутствовали сами, и понятно поэтому, что толпа была невероятная и продажа шла с исключительной быстротой. За другими столами торговали светские дамы, проводившие сезон в Ялте, которых ее величество привлекала таким образом к благотворительности.
Изредка в Ливадии давались балы, отличавшиеся своей простотой и непринужденностью. К сожалению, я была еще очень мала и не видала ни одного бала. Зимой 1913-14 года один маленький бал для подростков был дан у великой княгини Марии Павловны старшей, куда был приглашен мой старший брат, бывший в то время камер-пажом великой княгини Виктории Федоровны. Ему очень хотелось танцевать с великими княжнами, но он считал невозможным приглашать их сам, думая, что, если им угодно будет, они его пригласят. Раз его пригласила княжна Надежда Петровна, дочь великого князя Петра Николаевича, великие же княжны — ни разу. Он был очень огорчен этим, а на следующий день великие княжны выразили неудовольствие моему отцу, так как они считали, что брат нарочно обходил их, их, великих княжон. По их необычайной скромности им не могло прийти в голову, что мой брат считал невозможным и неприличным первым подходить к ним, и они приняли это как знак пренебрежения.
В конце 1913 или в начале 1914 года Петербург взволновался приездом иностранных гостей — наследного принца Румынского и его молодого сына Кароля. В городе сразу заговорили о сватовстве, и «Новое Время» без всяких пояснений поместило в своем субботнем иллюстрированном прибавлении на одной странице портрет великой княжны Ольги Николаевны, а на другой — принца Кароля.
Рассказам и сплетням не было конца, и мой отец ужасно сердился, когда к нему бежали любопытные с вопросами:
— Ну что, как, кого из княжон выдают?
— Неужели вы думаете, — отвечал он, — что государь император ходит спрашивать у свиты совета, за кого выдавать дочерей, да и вообще еще о сватовстве никто не говорит: приехали в гости.
Мой отец считал всегда совершенно недопустимым какие-либо пересуды и сплетни о царской семье и даже нам, детям, не передавал ничего, кроме уже заведомо свершившихся фактов.
Впоследствии я слышала от других, что действительно принц Кароль приезжал свататься к Ольге Николаевне, что ему больше понравилась Татьяна Николаевна, а на великих княжон он вообще не произвел особенного впечатления, и поэтому все мирно разъехались, так как государь и императрица настолько любили своих дочерей, что никогда бы не принесли счастья одной из них в жертву политическим интересам, хотя, в свою очередь, дочери готовы были на какую угодно жертву.
Вскоре в Петербург прибыл еще один иностранный гость — король Саксонский. Я запомнила его приезд, потому что ради него был дан парад всему царскосельскому гарнизону, а также потому, что о нем самом много тогда говорили. Говорили, что он, может быть, очень добр и мил как человек, но что очень мало образован, груб и нетактичен до крайности, так что совершенно невольно разобидел незаслуженно целую массу лиц свиты.
В день парада, который, как нарочно, выдался яркий и солнечный, все Царское Село было разукрашено бело-зелеными саксонскими флагами. Ярко блестели в весеннем солнце золотые купола церкви Большого дворца, перед которым на плацу уже пестрой лентой стройно вытянулись войска, а на них с любопытством смотрела толпа публики, льнувшая к подъездам и стенам дворца и с нетерпением ожидавшая появления царской семьи.
Вдруг воздух прорезал первый звучный аккорд величественного гимна, и под стройные звуки «Боже, царя храни» показалась из левых ворот группа блестящих всадников. Впереди, в форме конвоя его величества, ехал государь. Едва замерли последние звуки «Боже, царя храни», как воздух дрогнул от дружного «ура», катившегося широкой волной все дальше и дальше по всем полкам и оттуда перешедшего на публику.
Вслед за свитой, сопровождавшей государя, показалась коляска, в которой ехала государыня с наследником, а затем — открытое ландо, где приветливо улыбались из-под больших белых шляп красивые личики великих княжон. Государыня ехала в экипаже, запряженном a la Daumont, т.е. тремя парами снежно-белых лошадей, причем на первой и последней паре сидели жокеи в черных, с золотой бахромой, шапочках, красных куртках, обтянутых рейтузах цвета крем-брюле и низких лакированных сапогах с отворотами. За ландо великих княжон следовали два конвойца.
Объехав войска, вся эта красивая группа двинулась мимо публики, налегавшей друг на друга, чтобы поближе увидеть красивую, добрую улыбку проезжающего государя. Государь и свита стали верхами около центрального подъезда Большого дворца, на ступенях которого были приготовлены места для государыни, наследника и великих княжон.
Начался молебен. По окончании его публика, все время молча крестившаяся, вдруг зашевелилась. Из правых ворот показались первые ряды пехоты. Тут были сводно-пехотный полк и стрелковая дивизия, затем следовала кавалерия, т.е. конвойцы, гусары, кирасиры, казачья конная артиллерия и сводно-казачий полк. Каждый был хорош по-своему.
Из пехоты больше всего привлекали внимание барашковые шапочки, малиновые рубашки и русский кафтан с золотым галуном стрелков императорской фамилии, а кавалерия была так пестра и красива, что в публике все время вырывались крики восторга. Нельзя было решить, кто лучше: стройные конвойцы в черкесках, с тонкими талиями, красавцы гусары в снежно-белых ментиках, обшитых бобром, чуть колебавшихся на их спинах, блестевшие на солнце своими кирасами и грандиозными касками величественные кирасиры или казаки в высоких шапках, лихо заломленных на затылок.
Давно не видели такого парада. И кто думал тогда, что это последний в этом царствовании?

* * *
Лето 1914 года стояло жаркое и душное. Ни одного дождя. Вокруг Петербурга постоянные торфяные пожары, так что и дни и ночи нельзя было отдохнуть от запаха гари. Где-то грохотал гром, и сухие грозы каждый день кружили над Петербургом, не принося облегчения.
Собиралась большая гроза, но другого рода. Все были встревожены убийством в Австрии сербом наследного принца. Все симпатии были на стороне сербов. Уже с начала Балканских войн говорили сочувственно о южных славянах, считая необходимой войну с Германией и Австрией.
Теперь эти разговоры усиливались; говорили, что Россия должна выступить на защиту своих меньших братьев и освободить и себя, и их от германского засилья. Но были люди, яростно спорившие против подобных планов. Это были крайние правые, которые говорили, что Россия ни в каком случае не должна ссориться с Германией, так как Германия — оплот монархизма, и по этой, а также и экономическим причинам мы должны быть с ней в союзе.
Во время всех этих споров и разговоров в Петербурге шли беспорядки. Рабочие бастовали, ходили толпами по улицам, ломали трамваи и фонарные столбы, убивали городовых. Причины этих беспорядков никому не были ясны; пойманных забастовщиков усердно допрашивали, почему они начали всю эту переделку.
— А мы сами не знаем, — были ответы, — нам надавали трешниц и говорят: бей трамваи и городовых, ну мы и били.
И в этот самый момент вдруг появился долгожданный манифест об объявлении войны и мобилизации, а австрийские и германские войска показались на нашей территории.
Как только была объявлена война, вспыхнул грандиозный патриотический подъем. Забыты были разбитые трамваи и немецкие трехрублевки, казаков встречали криками радости, а вновь произведенных офицеров качали и целовали им погоны.
По улицам Петербурга ходили толпы манифестантов с иконами и портретами его и ее величеств, певшие «Спаси, Господи, люди Твоя» и «Боже, Царя храни». Все бегали радостные и взволнованные. Никто не сомневался, что через три месяца наши победоносные войска будут в Берлине.
При таком настроении публики государь приехал в Петербург читать в Зимнем дворце манифест об объявлении войны. Когда их величества проходили по залам Зимнего дворца, то возбужденная публика, забыв все этикеты, кидалась к ним, обступая их кольцом, целуя руки им обоим и подол платья императрицы, у которой по красивому одухотворенному лицу текли крупные, тихие слезы радости.
Когда его величество вышел на балкон, то вся толпа, запрудившая площадь Зимнего дворца, так что еле можно было дышать, как один человек, упала на колени, и все разом подхватили «Боже, Царя храни».
Всем, видевшим события 1917 и 1918 годов, трудно поверить, что это была все та же толпа тех же рабочих, солдат и чиновников.
Через несколько дней их величества переехали в Москву. Мы поехали тоже.
В первый же день на пути от вокзала мы встретили манифестацию, но в Москве подъем был значительно меньший. В день чтения манифеста вся царская семья проехала прямо из дворца к Успенскому собору, в котором еще Александр I молился перед началом Отечественной войны. Молебен продолжался долго, но вот наконец, при звоне колоколов и при ярком свете золотистого августовского солнца, вышли их величества и их высочества из собора и прошли к своим экипажам по высоким мосткам, обитым красным сукном, под которыми колебалось море человеческих голов, волновавшееся и дрожавшее от дружного «ура».
В 10-х числах августа их величества вернулись в Царское Село и еще больше упростили и без того простой образ жизни своего двора, посвятив себя исключительно работе. Государь лично потребовал, чтобы ввиду продовольственных затруднений был сокращен стол. Стали подавать только два блюда за завтраком и три за обедом. Ее величество, в свою очередь, сказала, что ни себе, ни великим княжнам она не сошьет ни одного нового платья, кроме форм сестер милосердия, да и те были заготовлены в таком скромном количестве, что великие княжны постоянно ходили в штопаных платьях и стоптанных башмаках, все же личные деньги их величеств шли на благотворительность.
В Царском Селе моментально стали открываться лазареты, куда ее величество постоянно посылала вина, лекарства и различные медицинские усовершенствования и дорогие мелочи.
Были открыты комитеты — ее императорского высочества великой княжны Ольги Николаевны (помощь семьям запасных) и ее императорского высочества великой княжны Татьяны Николаевны (помощь беженцам), и великие княжны лично председательствовали на заседаниях и входили во все дела.
Во всех дворцах были открыты склады ее императорского величества, снабжавшие армию бельем и перевязочными средствами. Моментально были оборудованы санитарные поезда имени всех членов царской семьи, образцы чистоты и удобства, подвозившие раненых в районы Москвы и Петрограда.
В течение всей войны, каждое Рождество и Пасху, всем раненым Царскосельского района выдавались великолепные подарки на личные средства их величеств, как, например, серебряные ложки и вилки с гербами, и, кроме этого, еще устраивались елки с угощением. Их величества не ограничивались общественной благотворительностью: значительные суммы раздавались нуждающимся раненым, так что, наверно, многие из них и не подозревали, откуда идет им помощь. Еще менее знали об этом в обществе, так как это шло иногда через моего отца, иногда через других лиц, умевших хранить секреты. Между прочим, помогала в этом деле и Вырубова — человек очень щедрый и отзывчивый к чужому несчастью, благодаря чему, после того как во время революции ее выпустили из тюрьмы, она, желая избежать вторичного ареста, находила приют в подвалах и каморках бедняков, когда-то вырученных ею из нищеты.
Сколько радости и утешения приносили ее величество и великие княжны своим присутствием в лазаретах! В первые же дни войны после своего приезда в Царское Село старшие великие княжны и ее величество стали усердно готовиться к экзаменам на сестер милосердия и слушать лекции, для того чтобы иметь право работать наравне с остальными сестрами. И впоследствии они работали так, что доктор Деревенко, человек весьма требовательный по отношению к сестрам, говорил мне уже после революции, что ему редко приходилось встречать такую спокойную, ловкую и дельную хирургическую сестру, как Татьяна Николаевна.
Великая княжна Ольга Николаевна, более слабая и здоровьем, и нервами, недолго вынесла работу хирургической сестры, но лазарета не бросила, а продолжала работать в палатах, наравне с другими сестрами, убирая за больными.
Ее величество, если только ее здоровье позволяло ей это, приезжала также ежедневно в дворцовый или собственный ее величества лазарет, где работали великие княжны. Изредка ее величество занималась перевязками, но чаще просто обходила палаты и сидела с работой у изголовья наиболее тяжелых больных. Были случаи, когда больные заявляли, что не могут заснуть без ее величества или что только ее присутствие успокаивает их боли, и она приезжала, в каком бы это ни было лазарете, и сидела часа два, три только для того, чтобы доставить хоть немного спокойствия несчастным.
Однажды в Царском Селе на Братском кладбище хоронили скончавшегося в одном из царскосельских лазаретов офицера. Один из наших друзей—офицеров поехал на вечернюю панихиду и рассказывал нам впоследствии, как глубоко он был потрясен всем им виденным. Служба еще не начиналась, но публики в церкви собралось много, и в маленькой церкви стало так душно, что он вышел на улицу. Темнело, и в сумраке весеннего дня кое-где белели кресты могил. Вдруг у ограды кладбища остановился автомобиль, из которого вышла дама, вся в черном, и, войдя в ограду, остановилась у первой же могилы, осеняя себя крестным знамением. Офицер отошел из скромности возможно дальше и ожидал, что дама сейчас уедет или пройдет в церковь. Но велико было его удивление, когда она, отойдя от одной могилы, пошла дальше и, остановившись с молитвой перед следующей, обошла все кладбище, молясь перед каждым крестом. Когда она дошла до офицера, он узнал в ней государыню императрицу, которая одна ночью молилась за души погибших своих подданных...
Младшие великие княжны не работали сестрами милосердия, так как большая часть дня у них еще уходила на ученье, но ежедневно они посещали лазарет своего имени при Феодоровском государевом соборе, а днем вместе со старшими сестрами делали объезды остальных лазаретов.
Иногда в этих объездах принимал участие и Алексей Николаевич, очень любивший вступать в разговоры с ранеными. Однажды старшая сестра одного из лазаретов попросила офицеров, чтобы они как можно больше рассказывали Алексею Николаевичу из жизни на фронте, и действительно — он был так заинтересован, что когда великие княжны, бывшие в соседних палатах, пришли звать его домой, он сказал:
— Ну вот, когда мне интересно, вы всегда уезжаете раньше, а когда скучно, так сидите, сидите без конца.
Но, конечно, все-таки поехал тотчас же.
Часто в лазареты приезжали артисты император-
ских театров, и давались спектакли и концерты, на которых великие княжны и наследник любили присутствовать. Еще до войны великих княжон очень редко вывозили, а с началом войны всякие развлечения прекратились совершенно. Помню, как наследник смотрел в лазарете Большого дворца «Вова приспособился», что ему страшно понравилось, а уезжая, он просил поставить вторую часть — «Вова в отпуску», про которую он слышал от сестер, что это тоже очень забавно. Конечно, было решено возможно скорее удовлетворить его скромное желание, но революция расстроила все планы.
— Я удивляюсь их трудоспособности, — говорил мне отец про царскую семью, — уже не говоря про его величество, который поражает тем количеством докладов, которые он может принять и запомнить, но даже великая княжна Татьяна Николаевна; например, она, прежде чем ехать в лазарет, встает в 7 часов утра, чтобы взять урок, потом они обе едут на перевязки, потом завтрак, опять уроки, объезд лазаретов, а как наступит вечер, они сразу берутся за рукоделие или за чтение.
Действительно, во все время войны и без того скромная жизнь царской семьи проходила одинаково изо дня в день за работой.
Так проходили будни, праздники же отличались только тем, что вместо утреннего посещения лазарета их величества и их высочества ездили к обедне в Феодоровский государев собор.
Этот собор был, собственно говоря, полковой церковью конвоя и сводно-пехотного полка и возродился из маленькой церкви, сплошь уставленной старинными образами и первоначально устроенной в казармах сводно-пехотного полка.
Древнерусский стиль и старина икон так понравилась государю, что вскоре был построен собор. Нижний пещерный храм был весь уставлен старинными иконами, и полумрак, царивший там, придавал еще больше молитвенного настроения.
Помню всенощную в Великом посту во время говения их величеств, на которую мы приехали очень некстати, так как их величества изъявили желание, чтобы во время говения, кроме солдат, никого не было.
Я никогда не забуду того впечатления, которое меня охватило под сводами церкви: молчаливые стройные ряды солдат, темные лики святых на почерневших иконах, слабое мерцание немногих лампад и чистые, нежные профили великих княжон в белых косынках наполняли душу умилением, и жаркие молитвы без слов за эту семью из семи самых скромных и самых великих русских людей, тихо молившихся среди любимого ими народа, вырывались из сердца.
Верхний храм производил большое впечатление красивою живописью Царских врат и массивных колонн, поддерживавших свод. Блеск золотых иконных риз, великолепие облачения духовенства, величественные напевы хора как нельзя лучше гармонировали с ярким настроением больших праздников, когда хочется побольше торжественности и необычайности...
Царская семья приезжала очень рано и проходила на свои места на солее, минуя публику, через маленькую боковую дверь. Государь и наследник стояли всегда на виду у публики, большая колонна скрывала места государыни и великих княжон. Около алтаря была маленькая молельня для ее величества, в которой горели неугасимые лампады и приносились к образам живые цветы.
Однажды, в самом начале войны, ее величество и великие княжны посетили лазарет, устроенный моим отцом в занимаемом нами казенном доме. Мы с младшим братом были только вдвоем дома. Мой отец, как всегда, страшно занятой, уехал по делам, а сестра милосердия ушла на полчаса домой, когда к нам наверх прибежала горничная с известием о приезде ее величества, и великие княжны Ольга Николаевна и Татьяна Николаевна, как всегда, скромно одетые в темные пальто и шляпы, уже были в лазарете.
Большинство раненых были выздоравливающие и, сидя — кто в халате, кто в нижнем белье — играли в карты. Ее величество подошла к ним и спросила, во что они играют.
— В дурачки, ваше величество, — был ответ.
В это время подошли мы, и ее величество обратилась к нам с вопросами, но ласковый тон ее величества и счастье ее видеть, как всегда, лишили меня всякого самообладания, и я отвечала что-то очень бестолковое.
Тогда ее величество подошла к лежавшему. Это был солдат 35 лет, глухой, ревматик и до такой степени изнуренный, что ему можно было дать лет 75. Он лежал и читал Евангелие, ранее присланное ее величеством, и даже не обратил внимания на вошедших и не догадывался, кто это заговаривает с ним.
— Ты что читаешь? — спросила ее величество, наклоняясь к нему.
— Да вот все ноги болят.
Ее величество улыбнулась и попробовала задать другой вопрос, но ответ был такой же бестолковый, и она, отойдя, попрощалась с нами и вышла вместе с великими княжнами в переднюю.
— Уже на зиму приготовили, — сказала, проходя, ее величество, указывая на валенки, стоявшие в передней.
Затем она вышла на крыльцо, кивнула нам еще раз и села в автомобиль.
Уже гораздо позже приехал к нам Алексей Николаевич. Он очень стеснялся идти в лазарет и, чтобы оттянуть это, пошел с моим отцом осматривать остальные комнаты нижнего этажа и нашел, что у нас очень уютно. Мы же тем временем ждали Алексея Николаевича в лазарете. Все встрепенулись, когда в дверях показалась его красивая маленькая фигурка.
Мой отец подвел к Алексею Николаевичу нескольких солдат, которые стояли вытянувшись около своих кроватей, а затем Алексей Николаевич прошел через лазарет в переднюю, а давно приготовленный граммофон звучно грянул «Боже, царя храни», что, кажется, Алексею Николаевичу очень понравилось.
Однажды на Рождестве 1914 года мой отец как-то особенно долго говорил по телефону и сам звонил куда-то и наконец, выйдя из кабинета, сказал мне:
— Сейчас было крушение шестичасового поезда, очень много пострадавших, между прочим, Анна Александровна Вырубова.
Действительно, Вырубова оказалась наиболее пострадавшей: ссадины были по всему телу и на голове, но главное — было переломлено бедро, на всю жизнь сделавшее ее калекой. Другой сильно пострадавший был учитель рисования той гимназии, где я училась. Их обоих, по распоряжению ее величества, положили в отдельные палаты собственного ее величества лазарета.
Вырубова очень страдала, была очень нервна и нетерпелива. Действительно, перелом был настолько неудачен, что нога срослась неправильно, и она не могла после этого случая ходить без костылей.
Во время болезни Вырубовой к ней часто приезжал Распутин, и с тех пор все больше и больше стали говорить о нем в Петербурге, причем говорили не просто, а выдумывали, выдумывали зло и неверно, кто с определенной целью оскорбить царскую семью, кто просто из любви к сплетням.
Совершенно не хочу оправдывать Распутина; это был нечестный, хитрый и распущенный мужик, обладавший, несомненно, умением влиять на окружающих, а главное, разыгрывать какую угодно роль. Во дворце он принял на себя роль святого и выполнял ее настолько удачно, что государыня императрица, человек глубоко верующий и имевший в этой вере и своей семье единственное счастие, поверила в него всей душой и ухватилась за веру в него, как за спасенье горячо любимого сына.
Распутин постоянно говорил во дворце, что его молитвами живет Алексей Николаевич, что не станет его — царской семье будет худо, очень худо; он даже намекал на свержение с престола, но говорил, что потом государь будет избран вновь.
Само собой понятно, что во дворце он держал себя иначе, чем в «Вилле Родэ», и государыня не видала грязной стороны его жизни.
В публике постоянно говорили:
— Почему же ей не скажут?
Беда в том, что о Распутине говорили, и говорили слишком много, и этими разговорами его создали.
Таково было мнение моего отца и многих людей, близко знавших царскую семью. Отец говорил:
— Если бы не было Распутина, то противники царской семьи и подготовители революции создали бы его своими разговорами из Вырубовой, не будь Вырубовой, из меня, из кого хочешь.
И действительно, не будь людей, распространявших о его власти совершенно невероятные слухи, не было бы тех, кто к нему обращался; а чем больше к нему обращались, тем больше ее величество верила в его святую жизнь, делавшую его известным; если же государыне рассказывали отрицательные стороны его жизни, она думала, что это гонение на святого.
Насколько же рассказы о приближенности Распутина к царской семье были раздуты, можно судить из того, что мой отец, прослуживший при их величествах 10 лет и ежедневно в течение этих 10 лет бывавший во дворце, причем не в парадных комнатах, а как доктор, почти исключительно в детских и спальне их величеств, видел Распутина всего один раз, когда он сидел в классной Алексея Николаевича и держал себя, как самый обыкновенный монах или священник. Поэтому не было совершенно никакой надобности, чтобы быть при дворе, заискивать у Распутина.
Моего отца ее величество лично просила принять Распутина на дому как больного, и мой отец ответил, что в медицинской помощи он ему отказать не может, но видеть его у себя в доме не хочет, а потому поедет к нему сам. Несмотря на это заявление, мой отец продолжал служить и пользоваться уважением царской семьи.
Еще другой случай произошел на глазах моего отца, как раз когда Распутин приехал навестить Вырубову в лазарете. Старший врач лазарета, княжна Гедройц, нашла, что он слишком засиделся, и попросила его уйти. Он встал, но все еще не уходил. Тогда она взяла его за плечи и, толкая к дверям, сказала:
— Ну, уходи, уходи.
Он обернулся и заявил:
— Я жаловаться буду, что ты меня прогнала.
— Ну и жалуйся потом, сколько хочешь, а сейчас уходи, раз тебе говорят, — и вывела его за дверь.
— С каких пор вы с ним на «ты»? — спросил ее мой отец.
— Раз он мне «ты» говорит, так и я не буду с мужиком церемониться, — ответила княжна Гедройц.
Если основываться на петроградских слухах, то ее, по меньшей мере, сослали бы в Сибирь, но она осталась преспокойно старшим врачом Дворцового лазарета, который даже вскоре, в виде особого внимания, был переименован в «Собственный ее величества».
Несомненно, что ее величество следовала советам Распутина, которые бывали очень вредны как для государства, так и для царской семьи, но как же могла она, с ее горячей верой, поступать иначе по отношению к человеку, которого она считала святым? В последнем же нет никакого сомнения: об этом говорят письма ее величества и великих княжон к Распутину, из которых три были напечатаны в первые же дни революции, когда столько клеветы, столько преступных наговоров было на них, и, несмотря на это, в этих письмах, сплошь проникнутых горячей верой и содержащих в себе столько рассуждений на религиозные темы и просьбы молиться за всю царскую семью, и тогда никто не мог найти ничего предосудительного.
Впоследствии, проезжая через Сибирь, я встретила одну даму, спросившую меня об отношении ее величества к Распутину. Когда я передала ей все вышеизложенное, она рассказала мне следующий случай: ей пришлось быть однажды в следственной комиссии, помещавшейся в Петрограде в Таврическом дворце. Во время долгого ожидания она слышала разговор, происходивший в соседней комнате. Дело шло о корреспонденции царской семьи. Один из членов следственной комиссии спросил, почему еще не опубликованы письма императрицы и великих княжон.
— Что вы говорите, — сказал другой голос, — вся переписка находится здесь — в моем столе, но если мы ее опубликуем, то народ будет поклоняться им, как святым.
— Il n’y avait pas du mal, il у en avail seulement l’арраrеnсе, — говорил один из наиболее близких к царской семье людей, П.Жильяр. — Mais c’est assez pour le peuple, — добавлял он. (Зла не было, была только одна видимость. Но это достаточно для народа).
Для народа — да, для народа, представляющего собой слепую массу, которая поддается каким угодно внушениям; но меня удивляет, как люди развитые и образованные, более или менее знавшие семью, могли верить и распространять всю преступную болтовню, исходившую от «творцов революции», избравших Распутина своим орудием.
Немного было людей, решавшихся защищать государыню императрицу, как делал это мой отец, но зато в его доме никто не позволял себе сказать что-либо дурное про царскую семью, а если отцу случалось попадать на подобные разговоры в чужих домах, он всегда возвращался до крайности раздраженный долгим спором и говорил:
— Я не понимаю, как люди, считающие себя монархистами и говорящие об обожании его величества, могут так легко верить всем распространяемым сплетням, могут сами их распространять, возводя всякие небылицы на императрицу, и не понимают, что, оскорбляя ее, они тем самым оскорбляют ее августейшего супруга, которого якобы обожают.
— Я теперь понимаю, — слышала я от одной дамы после революции, — что мы своими неумеренными разговорами оказали неоцененную услугу революционерам; мы сами во всем виноваты. Если бы мы раньше это поняли или имели достаточно уважения к царской семье, чтобы удерживать свои языки от сплетен, не имевших даже основания, то революционерам было бы гораздо труднее подготовить свое страшное дело.
У нас же к моменту революции не было ни одного уважающего себя человека, не старавшегося как-нибудь задеть если не его величество, то ее величество. Находились люди, когда-то ими обласканные, которые просили аудиенции у ее величества в заведомо неудобный час, и когда ее величество просила зайти на следующий день, говорили:
— Передайте ее величеству, что тогда мне будет неудобно.
При помощи тех же злых языков распустился слух о германофильстве нашего двора и о стремлении ее величества заключить сепаратный мир. Все кричали:
— Подумайте, она немка, они окружили себя немцами, как Фредерикс, Бенкендорф, Дрентельн, Грюнвальд, — и, ухватившись за эти четыре фамилии, склоняли их во всех падежах, забывая прибавить, что, кроме этих лиц, при дворе были графиня Гендрикова, князь Долгоруков, генерал Татищев, Воейков, граф Ростовцев, Нарышкин, Мосолов, Комаров, князь Трубецкой, князь Орлов, Дедюлин, Нилов, граф Апраксин, Аничков, князь Путятин и другие. Да и никто не старался проверить, немцы ли или германофилы граф Фредерикс и граф Бенкендорф.
Всякий же, хоть раз видевший Дрентельна, твердо запоминал по его наружности, что он русский, имевший несчастье носить иностранную фамилию, так как кто-то из его предков-иностранцев сотни лет тому назад поселился в России.
Бенкендорф, католик и говоривший даже с легким акцентом по-русски, действительно был прибалтийский немец, но, во-первых, он был обер-гофмаршал, т.е. заведовал такой отраслью, которая к политике никакого отношения не имела, а если бы он даже пытался на кого-нибудь влиять, то результаты, наверное, получились бы самые благоприятные, т.к. он был человек большого ума и благородства.
Грюнвальд имел еще меньше касания к политике, чем Бенкендорф. Действительно, при первом взгляде на него можно было догадаться о его происхождении: среднего роста, полный, коренастый, со снежно-белыми усами на грубом, красном лице, он ходил в своей фуражке прусского образца, прусским шагом по Садовой. Иногда его вместе с женой можно было видеть верхом, и никто, глядя на молодцеватую посадку этих старичков, не дал бы им их возраста. По-русски Грюнвальд говорил непростительно плохо, но опять же, на занимаемом им посту это никого не могло особенно смущать. Он заведовал конюшенной частью и так как дело знал в совершенстве, был очень строг и требователен, то конюшни были при нем в большой исправности, сам же он появлялся во дворце только на парадных обедах и завтраках.
Единственный имевший возможность влиять на политику как министр двора и близкий к царской семье человек был граф Фредерикс. Но мне каждый раз становится смешно, когда говорят о нем как о политическом деятеле. Бедный граф уже давно был на этом посту, так как его величество был слишком благороден, чтобы увольнять верного человека единственно из старости. Уже к началу войны Фредерикс был так стар, что вряд ли помнил даже, что он министр двора. Все дела велись его помощником генералом Мосоловым, а он только ездил на доклады и, несмотря на всеобщее к нему уважение, служил пищей для анекдотов, так как доходил до того, что собирался выходить из комнаты в окно вместо двери, или, подходя к государю, спрашивал его:
— А ты будешь сегодня на высочайшем завтраке? — приняв его величество за своего зятя Воейкова, хотя даже слепой, кажется, не мог бы их спутать.
Много смеялись в Царском по поводу еще одного случая с графом Фредериксом. Однажды начальник военно-походной канцелярии князь Орлов делал ему доклад, как вдруг Фредерикс остановил его.
— Погодите, милый князь, — он провел пальцем по своей щеке, — мне кажется, что я сегодня не побрился, как вы думаете?
— Право, не знаю, — ответил князь Орлов, стараясь скрыть улыбку.
— Ну, ничего, князь, продолжайте.
Через пять минут Фредерикс опять положил руку на рукав князя Орлова.
— Постойте, мне кажется, что я сегодня не брился.
— Не могу знать, я думаю, что лучше всего вам спросить вашего камердинера.
Фредерикс нажал звонок:
— Послушай, голубчик, что — я брился сегодня или нет?
— Брились, ваше сиятельство.
— Хорошо, можешь идти.
Князь Орлов еще не успел докончить доклад, как Фредерикс поднялся со своего места.
— Нет, князь, докончите в другой раз, я положительно сегодня не брился, я еду в парикмахерскую.
По дороге в парикмахерскую бедного старика в карете так укачало, что он заснул, а кучер, приехав в назначенное место, долго удивлялся, что граф так долго не выходит, наконец, заглянув в карету, он увидел его спящим и поспешил доставить его домой.
Конечно, такой человек не мог иметь никакого влияния, и все знавшие его относились к нему с большим уважением, но когда приходилось переходить на деловую почву, обращались к генералу Мосолову.
Теперь об ее величестве. Я утверждаю, что не было ни одной более русской женщины, чем была ее величество, и это с особенной яркостью высказывалось во время революции. Глубоко православная, она никогда и не была немкой иначе как по рождению. Воспитание, полученное ее величеством, было чисто английского характера, и все бывшие при дворе знали, как мало общего у ее величества с ее немецкими родственниками, которых она очень редко видела, из которых некоторых, как, например, дядю — императора Вильгельма — прямо не любила, считая его фальшивым человеком. Не будь ее величество такая русская душой, разве смогла бы она внушить такую горячую любовь ко всему русскому, какую она вложила в своих августейших детей.
После революции особенно сказалось отношение ее величества ко всему русскому. Пожелай она, намекни она одним словом, и император Вильгельм обеспечил бы им мирное и тихое существование на родине ее величества, но, уже будучи в заключении в холодном Тобольске и терпя всякие ограничения и неудобства, ее величество говорила:
— Я лучше буду поломойкой, но я буду в России.
Это — доподлинные слова ее величества, сказанные моему отцу. Я думаю, что этого не скажет ни одна русская женщина, так как ни одна из них не обладает той горячей любовью и верой в русского человека, какими была проникнута государыня императрица, несмотря на то, что от нас, русских, она ничего не видала, кроме насмешек и оскорблений. Нет тех кар, которыми русский народ может искупить свой великий, несмываемый грех перед царской семьей, и, переживая теперь все нескончаемые несчастья нашей родины, я могу сказать, что продолжайся они еще 10, 20, 30 лет, это будет вполне заслуженное нами наказание.
Перед революцией осуждение царской семьи принимало все более и более грандиозные размеры. Совершенно умышленно каждое их действие, каждое слово толковались вкривь и вкось.
Я уверена, что, поддайся их величества тогда наговорам на Распутина и заточи они его в какой-нибудь монастырь, это непременно истолковалось бы так, чтобы выставить их величеств в черном свете.
Мне вспоминается один незначительный, но характерный случай. В начале войны все возмущались немецким названием столицы, а когда вышло распоряжение о переименовании Петербурга в Петроград и патриотический подъем немного улегся, те же самые люди начали вышучивать перемену, на которой так настаивали...
Раздражение против Распутина все росло. Постоянную смену министров приписывали исключительно его влиянию, забывая, что советы Распутина исходили не от него лично, а от всевозможных интригующих лиц, при его помощи старавшихся получить хорошие места и убирать своих врагов, а его величество, один из самых умных русских людей, как истый христианин, считал всегда свое мнение наименее достойным исполнения и прислушивался к голосу окружающих, думая, что они, как ближе стоящие к делу, более опытны. Многие же из министров этим пользовались, и когда потом, по их советам, выходило плохо, никогда не имели мужества сознаться в том, что неудачные проекты исходили из их голов, а, пожимая плечами, отвечали на нападки:
— Что мы можем сделать — воля государя императора.
Насколько я помню, мой отец отличал в данном случае Сазонова и говорил, что он имел мужество брать на себя неудачные постановления...
Назначение на пост министра иностранных дел Штюрмера, человека с немецкой фамилией, опять вызвало целую бурю негодования. Наконец последовало назначение Протопопова, члена Думы и ее протеже; но как только он проявил себя неудачно, все забыли о его думской карьере и закричали:
— Опять государь назначает каких-то распутинцев, да ведь Протопопов, всем известно, болен прогрессивным параличом. Разве таких людей назначают?
Эти и подобные рассуждения позволяли себе даже офицеры гвардии, из которых многие стали увлекаться думскими речами. Гвардия к тому времени была отведена — к сожалению, слишком поздно — в резерв. Они не нашли ничего лучшего, как называть себя в насмешку «династический резерв», совершенно забывая, что если бы такой резерв существовал на самом деле, то состоять в нем — только честь для каждого русского офицера. К сожалению, гвардия была отведена в резерв уже тогда, когда лучшие солдаты были выбиты, и в Петрограде и в Царском Селе к моменту революции запасные гвардейские батальоны состояли из деревенских парней или фабричных рабочих во главе с прикомандированными неизвестно откуда прапорщиками-социалистами. Будь гвардия в старом составе, неизвестно, какой оборот приняла бы революция; но и здесь все было рассчитано, и губительная работа революционеров и здесь сделала свое дело...
К концу 1916 года настроение было напряжено у всех до последней степени. Одни знали о готовящихся событиях, другие предвидели их по ходу дел, третьи бессознательно чувствовали надвигающуюся грозу, когда вдруг разнеслась весть об убийстве Распутина. Сперва показалось, что этот удар разрядит атмосферу, но вскоре стало ясно, что это начало, что дальше будет гораздо хуже, и даже его противники, прежде говорившие: «Вот бы кто-нибудь догадался его прикончить», — теперь пожалели о случившемся.
Надо сказать, что царская семья вела себя в данном случае, как всегда, с большим тактом. Ее величеству донесли об этом событии утром, когда она была в лазарете. Со свойственной ей силой воли она ни одним словом, ни одним движением не обнаружила того большого потрясения, которое несомненно должно было в ней вызвать это известие, и только страшная бледность, покрывшая ее щеки, была доказательством волнения.
Окончив утреннюю работу как обыкновенно, ее величество и их высочества уехали домой в обычный час, и вечером того же дня их высочества, как всегда, опять были в лазарете.
Следствие по убийству велось обычным порядком, наказание, наложенное на участников дела, было не больше, как в случае убийства всякого другого смертного, посещение ее величеством тела и присутствие на церковных службах было тоже сделано незаметно и скромно, а жизнь двора шла по-прежнему.
Впоследствии, уже в Тобольске, я слышала от доктора Кострицкого, приезжавшего из Ялты лечить их величеств, подробное описание того убийства, слышанное доктором Кострицким от князя Феликса Феликсовича Юсупова-младшего.
Заговор состоялся из пяти лиц: великого князя Дмитрия Павловича — любимого двоюродного брата государя, князя Ф.Ф.Юсупова, В.М.Пуришкевича, доктора Л. и поручика К. Решено было Распутина отравить, для чего Юсупов приготовил пирожные и вино, отравленные цианистым калием, а затем поехал за «старцем» в автомобиле.
Привезя Распутина, Юсупов остался с ним вдвоем пить вино и есть пирожные, тогда как остальные заговорщики находились в верхнем этаже. Когда Распутин выпил все полагавшееся ему вино и съел все пирожные, а яд не начинал действовать, Юсупов в отчаянии кинулся за советом к остальным, и там его осенила мысль застрелить Распутина. Он схватил револьвер и снова побежал к гостю. Чтобы отвлечь внимание Распутина, он подвел его к старинному распятию и, одной рукой указывая на Христа, другой выстрелил Распутину в сердце. Тот упал в судорогах, а когда он стих, Юсупов наклонился над ним, и вдруг Распутин опять открыл глаза, приподнялся, схватил Юсупова за погон и оторвал его.
Юсупов опять побежал наверх к своим сообщникам, и когда они все вышли на лестницу, им представилась ужасная картина: Распутин — весь в крови, с кровавой пеной изо рта, ползком на четвереньках пробирался к передней. Тогда Пуришкевич еще двумя выстрелами из револьвера добил его, после чего тело было отвезено в автомобиле и брошено в прорубь.
Рассказывая о своем разговоре с Юсуповым, Кострицкий вспоминал, какое неприятное впечатление произвел на него холодный и даже циничный тон последнего.
— Ну, что же, князь, — спросил его Кострицкий, — неужели у вас никогда не бывает угрызения совести? Ведь вы все-таки человека убили?
— Никогда, — сказал Юсупов с улыбкой, — я убил собаку.
Вскоре после убийства Юсупов просил аудиенции у ее величества, в которой ему было отказано, так как у ее величества, как она говорила моему отцу, явилось подозрение, что эта аудиенция окончится покушением уже лично на нее...
Через несколько дней новое несчастье постигло царскую семью: Алексей Николаевич и Ольга Николаевна заболели корью, заразившись от маленького кадета, который ездил к Алексею Николаевичу в гости из одного из петроградских корпусов. В корпусе уже была эпидемия кори, но мальчика, жаловавшегося на недомогание, отпустили в Царское Село. Он захворал, вернувшись из отпуска, а через несколько дней слегли и царские дети. Дружба с кадетом, фамилии которого я, к сожалению, не помню, завязалась у Алексея Николаевича в Могилеве.
Государь император с начала войны почти безвыездно жил в Ставке, находившейся сперва в Барановичах, потом в Могилеве. Взял на себя командование армиями в самый критический момент и остановив таким образом отступление, которое велось систематически, государь окончательно переехал в Ставку и перевез к себе Алексея Николаевича.
Государь и наследник жили вместе в одной комнате, вся обстановка которой состояла из походных кроватей и нескольких стульев. И отец и сын — оба одинаково наслаждались своей совместной жизнью; Алексей Николаевич обожал отца, и трогательно было видеть, как он его всюду сопровождал.
С Алексеем Николаевичем приезжали в Ставку его учителя, так что занятия не нарушались. Окончив уроки, Алексей Николаевич уходил с Жильяром гулять в городской сад. Там он очень скоро подружился со всеми мальчиками своего возраста, и они, все вместе, устраивали шумные и воинственные игры.
Больше всего доставляла удовольствие Алексею Николаевичу эта простота общения с другими детьми, и он с восторгом рассказывал о всех происходивших баталиях или о том, как он упал в грязь, и т.п.
Двое из этих мальчиков — кадеты, один петроградского, другой московского корпусов — допускались в Ставку и приезжали в Царское Село, если Алексей Николаевич был там.
Мой отец только раза два ездил с его величеством в Ставку, так как государь брал с собой лейб-хирурга профессора Федорова, сказав моему отцу, что он его желает видеть при ее величестве и детях. Жизнь в Могилеве, протекавшую в непосредственной близости к государю императору, мой отец вспоминал всегда, как особенно счастливые дни.
Особенно были дороги для моего отца вечера, когда государь приходил отдохнуть и сыграть в домино или кости с лицами своей свиты: Воейковым, Ниловым, Мосоловым, флигель-адъютантом князем Игорем Константиновичем, моим отцом и некоторыми другими. После этого приносили самовар, и его величество лично разливал чай. За столом велись разнообразные разговоры; очень часто его величество рассказывал что-нибудь, и мой отец всегда любовался содержательностью и ясной простотой его рассказов.
В период первых дней болезни Алексея Николаевича и Ольги Николаевны его величество был в Царском Селе, но собирался скоро выехать в Ставку. Болезнь проходила с осложнениями: вслед за Ольгой Николаевной заболели Татьяна Николаевна и А.А.Вырубова, оставшаяся во дворце и очень страдавшая.
Мой отец дни и ночи проводил во дворце, и мы его почти не видели. Я тоже была больна ревматизмом и лежала наверху у себя в комнате и благодаря своей оторванности от домашней жизни и общих разговоров совершенно не представляла себе, что творится в Петрограде.
А там уже начинались забастовки, и рабочие ходили по улицам, крича:
— Хлеба, хлеба!
И вдруг однажды после отъезда его величества в Ставку моя тетя рассказывает мне, что солдаты запасного батальона Павловского полка убили своего командира и вместе с рабочими и еще какими-то полками выступили против верных полков, в Петрограде идет перестрелка, манифестации принимают все более угрожающий характер, и к крикам «Хлеба» прибавились возгласы:
— Долой правительство, долой Алису! — с еще более грубыми замечаниями об императрице.
Я не поверила, и по этому поводу мы даже поссорились с тетей, так как я стала утверждать, что это все сплетни петроградских кумушек и что никогда не может дойти дело до того, чтобы солдаты, русские солдаты, серые герои, во время такой великой войны позволили себе убивать своих командиров и участвовать в оскорблениях царской семьи.
Понятно, что тете, читавшей газеты и видавшей очевидцев этих событий, оставалось только рассердиться на мою наивность и уйти.
Все-таки страх закрался в мою душу, и, к ужасу своему, я вечером получила подтверждение всех этих слухов от отца.
— Это может быть хуже пятого года, — говорил он в эти дни. — Революционеры ждали и хотели отъезда государя в Ставку, так как все говорили, что его присутствие здесь парализует народ — так сильно его обаяние. Я не могу налюбоваться твердостью и мужеством ее величества и младших великих княжон. Они присутствуют при всех докладах ее величеству, и надо сказать, что эти доклады делаются подробнее, чем, может быть, нужно. Они стали совсем взрослыми и такие очаровательные, такие умные и сердечные. Они так поддерживают ее величество своими ласками и вниманием.
Как сейчас помню день 27 февраля...
Часа два дня...
Мы все собрались в гостиной брата, где солнце яркими весенними пятнами играет на малиновом плюше большого ковра, на лакированной крышке рояля и светлом кретоне мебели.
Наша родственница, сестра милосердия, пришедшая на час из лазарета, рассказывает нам со слов только что приехавшей из Петрограда дамы, что на крышах домов поставлены пулеметы, из которых полиция стреляет по бунтующим войскам.
Пулеметы стоят и на Полицейском мосту, уже неизвестно даже чьи — восставших или правительства, и по Литейному приходится передвигаться чуть не ползком, так как пулеметы трещат безостановочно.
Офицеры в лазарете в удрученном состоянии, особенно волынцы, так как они узнали по телефону, что солдаты их запасного батальона пришли разоружать офицеров, и девять сопротивлявшихся были убиты, а остальные арестованы.
Офицеры других запасных батальонов тоже были обезоружены и арестованы; убитых еще было мало. Мы слушали все эти рассказы и все-таки никак не могли проникнуться серьезностью положения, — так нам, жившим своим особым семейным миром, казалось это диким. Мой отец, всю ночь дежуривший при их высочествах, еще не возвращался, и в этот момент мы с радостью увидали его карету, въезжавшую во двор.
Вскоре его шаги раздались по лестнице, и он вошел в комнату в пальто и с фуражкой в руках. Мы кинулись к нему с приветствиями и расспросами о здоровье их высочеств, которые уже все лежали, но он отстранил нас, чтобы не заразить корью, и, сев в сторонке у дверей, спросил, знаем ли мы, что происходит.
— Конечно, знаем, но разве это все так серьезно? — ответили мы, уже сами теперь встревоженные видом отца, у которого сквозь обычную выдержку и спокойствие проскальзывало что-то пугавшее нас.
— Настолько серьезно, что существует мнение, будто во избежание кровопролития государь должен отречься от престола, хотя бы в пользу Алексея Николаевича.
Мы ответили на это гробовым молчанием.
— Несомненно, что и здесь, в Царском, начнутся выступления и беспорядки и, конечно, центром будет дворец, поэтому я вас очень прошу уехать пока из дому, так как я сам переселяюсь во дворец. Если вам дорого мое спокойствие, то вы это сделаете.
— Когда же, к кому?
— Не позже, чем через два часа я должен быть обратно во дворце, а до этого я бы лично хотел отвезти вас.
И действительно, через два часа мы с младшим братом уже были водворены к старому другу наших родителей Устинье Александровне Тевяшовой. Старший брат, больной ревматизмом, с женой был у тещи, а в нашем доме оставалась только прислуга да тетя, решившая, что ее никто не тронет.
Погода, точно нарочно, переменилась соответственно нашему настроению. Солнца уже не было, и снег начал падать густыми белыми хлопьями. Дом, в который мы переехали, стоял как раз в районе, занимаемом казармами, и когда стемнело, на улице послышались выстрелы и щелканье пуль. На разведку был тотчас же послан старый лакей Иван Капитонович, а мы с хозяйкой дома сидели в столовой при одной свече, с тревогой прислушиваясь к тому, что происходило на улице.
Иван Капитонович вскоре вернулся и сообщил, что 1-й стрелковый полк и артиллеристы бунтуют, а в остальных полках пока спокойно.
Часов около семи пришел мой брат, который объявил, что стрелять перестали, ходят патрули под командой офицеров, и хотя в толпе и говорили: «Идем дворец громить», — однако никто туда не пошел, а, по слухам, великий князь Павел Александрович принял командование всеми царскосельскими полками, и поэтому все будет спокойно.
Однако он очень и очень ошибся. Вскоре пришли сведения, что из Петрограда толпа революционеров в количестве 8 тысяч человек, с пулеметами и броневыми автомобилями, идет на Царское Село, чтобы разгромить дворец.
Несмотря на эти ужасные сведения, бы с братом пошли спать. Я разделась и легла, но спать не могла, а потому на рассвете встала и вышла в столовую.
Иван Капитонович, в клетчатых ночных туфлях и большом переднике, накрывал утренний чай. Он рассказал, что ночью 1-й стрелковый полк и артиллеристы пошли снимать другие полки. 2-й полк примкнул сразу, а 4-й императорской фамилии сперва отказался, и все солдаты плакали, слушая речь старого офицера, капитана Кушелева, но потом, по словам Ивана Капитоновича, пошли и «весь чихауз разграбили» и теперь пьют и грабят вместе со всеми.
Действительно, на улице творилось что-то невероятное: пьяные солдаты, без ремней и расстегнутые, с винтовками и без, бегали взад и вперед и тащили все, что могли, из всех магазинов. Кто бежал с куском сукна, кто с сапогами, некоторые, уже и так совершенно пьяные, тащили бутылки вина и водку, другие все замотались пестрыми шелковыми лентами. Тут же бегал растерянный жид-ростовщик, бабы и гимназисты.
Ночью был пожар в одном из самых больших магазинов, во время которого в погребе угорели пьяные солдаты.
Иван Капитонович, подав чай, опять побежал за новостями. Наша хозяйка и ее дочь не спали всю ночь и с нетерпением ожидали каждый раз результатов разведки. Оказалось, что вчера был послан в Петроград на усмирение взвод стрелков императорской фамилии. Они долго отстреливались на вокзале, но затем вынуждены были отступить, так как патроны, доставляемые им взводом 1-го стрелкового полка под командой прикомандированного к этому полку капитана Аксюты, были Аксютой переданы рабочим.
Другой офицер — корнет Тимофеев и два солдата ранены и отвезены в Царское Село. Зато революционные войска, шедшие на Царское Село, потерпели неудачу: они дошли только до станции Средняя Рогатка, где автомобили застряли в снегу, а пока они их отрывали, революционный пыл настолько охладел, что они решили вернуться в Петроград.
В течение всего этого дня мы все чаще и чаще слышали имя капитана Аксюты, которого 1-й полк избрал своим командиром. Дом прежнего командира — полковника Джульяни окружили и обстреливали, несмотря на то, что сам Джульяни лежал больной грудной жабой. Это, а также и обстрел дома доктора Ястребова, в лечебнице которого умерла жена Аксюты, приписывалось Аксюте.
Все безобразия, происходившие в Царском Селе, велись, главным образом, 1-м полком и всюду сопровождались именем Аксюты.
Из Петрограда прибыла милиция с белыми повязками на рукавах, объявившая, что за появление в пьяном виде виновный будет расстрелян. Однако это распоряжение ни разу не было приведено в исполнение, так как следовало бы начать с милиции.
По улицам гарцевали нижние чины конвоя его величества, надушенные, напомаженные, с красными бантами, все моментально забывшие то исключительное положение, которое они занимали при дворе, ту ласку и внимание, которое им оказывали их величества.
Сводно-пехотный полк держался дольше других, так что государыня лично приказала караулу от этого полка надеть белые повязки, чтобы они не подвергались враждебным выступлениям других полков.
Целые дни проводили мы у окон столовой, наблюдая за происходящим на улице. В нашем районе было немного спокойнее. Изредка появлялись группы пьяных солдат или пролетали грузовые автомобили с плакатами, призывавшими к порядку. На одном из автомобилей, на переднем месте, рядом с шофером почему-то сидела сестра милосердия в развевающейся белой косынке, а внутри всюду солдаты. Не те прежние солдаты, хорошо одетые, спокойные и веселые, а какие-то другие, новые для нас, растерзанные, без ремней, с красными возбужденными лицами, на которых читалось какое-то страшное выражение пьяного, зверского наслаждения.
На углу улицы все время стояла группа из нескольких любопытных обывателей, между которыми появлялись наши разведчики — Иван Капитонович или молодой лакей Петр. Неизвестно чей гусь, быстро перебирая своими красными лапами по белому снегу, все выбегал на середину улицы, вертелся в толпе, куда-то исчезал и через пять минут опять появлялся, растерянно бегая взад и вперед.
Вдали слышались выстрелы, говорили, что это и есть обстрел домов Джулиани и Ястребова.
Иван Капитонович приносил газеты, из которых мы узнали новый состав Кабинета со Львовым, Керенским и Гучковым, который выпустил свой приказ № 1, приведший нас в ужас, так как ясно можно было предвидеть, чем закончится законная распущенность, предоставляемая каждому солдату. Также из газет узнали мы, что Рузский, Гучков и Шульгин выехали к государю в Ставку.
В один из первых же дней появился какой-то реалист лет 15-ти и объявил Устинье Александровне (нашей хозяйке), что он теперь начальник участка и в случае беспорядков она может обращаться к нему, а приемные часы у него от 5 до 6 ежедневно.
Семидесятипятилетняя величественная старушка, генерал-губернаторша, привыкшая видеть других представителей власти в своем доме, приняла все это со свойственным ей юмором и, сделав серьезный вид, проводила молодого человека до передней, причем он на прощание басом заявил:
— Извиняюсь, я вам тут, кажется, наследил.
2 марта мой отец приехал нас навестить. Его карета, запряженная парой лошадей, в блестящей орлами упряжи, кучер в треуголке, тоже весь увенчанный орлами, а больше всего пальто моего отца на генеральской подкладке привлекли толпу солдат с винтовками и красными бантами. Пока мой отец разговаривал с нами, несколько человек с офицером во главе позвонили с парадной и наткнулись на саму Устинью Александровну.
— У вас генерал Боткин, — приступил к ней прапорщик в папахе и с красным бантом.
— Не генерал, а доктор, приехал лечить больного (это был факт, так как брат Устиньи Александровны лежал больной, и мой отец его лечил).
— Это все равно, нам велено всех генералов арестовывать.
— Мне тоже все равно, кого вы должны арестовывать, а я думаю, что, разговаривая со мной, вдовой генерал-адъютанта, вы, во-первых, должны снять шапку, а во-вторых, можете отсюда убираться.
Опешившие товарищи, еще недостаточно проникнутые революционным духом, сняли шапки и удалились, но тем не менее, когда мой отец вышел и сел в карету, за ним поскакал верхом вооруженный солдат, сопровождавший его так во всех разъездах по городу и проводивший до самого дворца.
Мой отец рассказал нам, что несколько комнат во дворце заняты большими ящиками, в которые спешно упаковываются вещи, и ее величество спросила его, согласен ли он, в случае отъезда их величеств за границу, ехать тоже. Конечно, ответ моего отца был утвердительный, что, видимо, очень тронуло ее величество, уже так привыкшую к холодности окружающих. Мы только и думали о возможно скором выезде их величеств, так как чувствовали, чем может кончиться «великая и бескровная революция».
3 марта вечером Устинья Александровна, встревоженная, вошла в мою комнату, где мы с братом пробовали развлечься чтением какой-то книги.
— Сын Ивана только что вернулся из Петрограда и говорит, что офицеры и солдаты ездят на автомобиле и разбрасывают бюллетени, в которых сказано, что государь отрекся за себя и за наследника в пользу Михаила Александровича, а Михаил Александрович предоставил все народному собранию.
Мы не поверили, как не верили с первого слуха ни одному дурному известию, но на следующий день появился в газетах манифест об отречении, изложенный теми простыми и великими словами, которыми умел говорить один государь...
Вновь сформированное Временное правительство разослало листки для подписки. Офицеры одного лазарета не хотели подписывать, но ее величество по телефону приказала это им сделать.
Все было кончено.
Впоследствии мы узнали ту ужасную обстановку, которую создали вокруг его величества с момента революции. Когда он пожелал ехать в Царское Село, его поезд задержали на станции Дно, и там Гучков, Рузский и Шульгин в течение целой ночи говорили с его величеством, вынудив у него отречение, как говорили, под страхом причинить ухудшение положения семьи.
Не знаю, кто из этих трех лиц распустил отвратительный и совершенно не имевший никакого основания слух, что государь император, Нилов и Воейков находились в исключительно возбужденном состоянии под влиянием выпитого вина. Эта ложь, как и все грязные сплетни про царскую семью, быстро распространилась среди публики, передававшей ее, как и вообще все дурное про царскую семью, с особым удовольствием.
Те же, кто хоть раз видел его величество и обстановку, его окружавшую, могут подтвердить, какая это нелепая ложь.
Я не буду отрицать, что Нилов пил не только дома, но появлялся иногда при их величествах в веселом состоянии, однако никогда не переходившем границ приличия и поэтому вполне терпимом. Возможно, что и в этот вечер он выпил, тем более, что в такие дни каждому из нас хотелось как-нибудь забыться, но говорить, что Воейков пил, могут только люди, абсолютно его не знавшие. Еще в бытность свою командиром лейб-гвардии Гусарского его величества полка он был известен тем, что всеми силами противился даже умеренному питью, так что демонстративно пил на полковых обедах молоко, применяя вино только для заздравных тостов.
Позволить же себе такую ложь относительно его величества, человека самой скромной и святой жизни, могут только люди, которые для достижения своих целей развращения масс не гнушаются никакими средствами, и это является хорошей характеристикой наших революционных деятелей.
5 марта мой отец опять приезжал к нам, но уже в штатском, и говорил, что приезд его величества ожидается с минуты на минуту. Тотчас же после возвращения его величества в Царское вся царская семья и бывшая во дворце свита и прислуга были объявлены арестованными.
К приезду его величества на перроне императорской ветки были выстроены взвод 1-го стрелкового запасного батальона со своим командиром капитаном Аксютой и взвод запасного батальона стрелков императорской фамилии с командиром штабс-капитаном Апухтиным. Он, тоже избранный революционными солдатами, но офицер старого времени, георгиевский кавалер, сумел за время командования батальоном настолько держать его в руках, что нижние чины батальона 4-го полка еще долго сохраняли остатки старой выправки, а некоторые — и старых убеждений.
Рассказывали, что Аксюта, встречая государя, на его «Здравствуйте» демонстративно вызывающе ответил:
— Здравствуйте, господин полковник.
Апухтин же постарался скрыться, чтобы не быть вынужденным ответить так же.
В Александровский дворец был назначен комендантом ротмистр Коцебу, когда-то служивший в Уланском ее величества полку и исключенный оттуда за какие-то истории. Мы подумали, что и здесь постарались уколоть ее величество, но если действительно таковы были намерения у назначавших Коцебу, то этот план у них не удался, так как Коцебу держал себя с большим тактом и вскоре был сменен по наговорам охраны.
Говорили, что здесь опять виноват Аксюта, проследивший, как Коцебу передавал корреспонденцию заключенным, не вскрывая. Мой отец не мог сказать, исключительно ли это Аксюта сделал, так как охрана тоже была недовольна любезностью Коцебу. Охрану несли стрелки 1-го, 2-го и 4-го запасных батальонов, преимущественно с прикомандированными офицерами. Один из этих офицеров во время прогулки государя по парку нарочно наступил ему на пятку. Государь, не оборачиваясь, в тот же момент с такой силой дал размах назад своей тросточке, что ни этот, ни другие конвоиры не пробовали больше таких выходок.
Конечно, солдаты продолжали позволять себе разговоры об их величествах и их высочествах в их присутствии, во время прогулок по парку или работ, в которых даже ее величество принимала участие.
Весной его величество с дочерьми очищали парк от снега, а летом они все вместе работали над огородом, причем неутомимость его величества так поразила солдат, что один из них сказал:
— Ведь если ему дать кусок земли и чтобы он сам на нем работал, так скоро опять себе всю Россию заработает.
Безобразно было отношение публики, собиравшейся в эти часы около решетки парка, облеплявшей ее со всех сторон и провожавшей каждое движение великих княжон и его величества насмешками и грубыми замечаниями. Конечно, попадались и такие, которые с болью в душе шли еще раз посмотреть на обожаемую семью, но их было не больше одного-двух человек.
Первое время по возвращении в Царское Село его величество по требованию правительства был отделен от ее величества, и им разрешено было видеться только в обеденные часы, когда в столовой присутствовали офицеры и нижние чины охраны. Даже к детям, еще больным, они должны были приходить в разные часы.
Раньше других поправилась Татьяна Николаевна, ежедневно проводившая несколько часов вдвоем с его величеством в кабинете, и, возвращаясь, говорила:
— Мы с папа вдвоем сидели, так было уютно.
Ее величество проводила все дни возле детей и А.А.Вырубовой. По вечерам его величество читал вслух великим княжнам, которые, выздоравливая, переехали в одну комнату, причем Ольга Николаевна и Мария Николаевна, как не вполне поправившиеся, спали в кроватях, а Татьяна Николаевна и Анастасия Николаевна вместе на одной оттоманке. Его величество приходил к ним, когда они уже лежали в постелях. Великие княжны приготовляли для него кресло и маленький столик с лампой и книгой посреди комнаты, чтобы им всем было хорошо слышно, и трогательно было видеть, как дочери и отец искали утешения и развлечения в обществе друг друга.
Жизнь во дворце протекала тихо. По мере выздоровления их высочества принялись за уроки, но так как учителей к ним не допускали, за исключением тоже арестованного Жильяра, то эти обязанности ее величество разделила между всеми. Она лично преподавала всем детям закон Божий, его величество — Алексею Николаевичу географию и историю, великая княжна Ольга Николаевна — своим младшим сестрам и брату английский язык, Екатерина Адольфовна Шнейдер — великим княжнам и наследнику арифметику и русскую грамматику, графиня Гендрикова — великой княжне Татьяне Николаевне историю, доктору Деревенко было поручено преподавание Алексею Николаевичу естествоведения, а мой отец занимался с ним русским чтением. Они оба увлекались лирикой Лермонтова, которого Алексей Николаевич учил наизусть, кроме того, он писал переложения и сочинения по картинам, и мой отец наслаждался этими занятиями.

источник

Рейтинг: 0 Голосов: 0 8277 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!