Навигатор по сайту Туристу Энциклопедия Царского Cела Клубы Форумы Доска объявлений


Авторизация
Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?

Якоби

семья русского физика и электротехника, члена Петербургской АН (1847).

Фотоальбом Якоби

 

История семьи Якоби в Царском Селе начинается с  изобретателя гальванопластики и первого электродвигателя, академика Бориса Семёновича Якоби (1801 — 1874), который  строил подземные (кабельные) телеграфные линии, в частности линию Петербург — Царское Село длиной около 25 км в 1843 году.

Борис Семенович носил первую половину своей жизни, до крещения имя Мориц-Герман (Moritz Hermann Jakobi).

Его состоятельная семья еврейского про­исхождения проживала в Германии. Родители Бориса  - Симон и Рахель (в девичестве Леман) Якоби.

Его отец был преуспевающим банкиром короля Фридриха Вильгельма III и уважаемым прихожанином еврейской общины города Потсдама. Он дал своим детям хорошее образование. Помимо общих дисциплин Мориц и его братья в детстве изучали греческий, латинский, а также иврит. 

Из них только Мориц переселился в Россию, и то не сразу. По окончании Геттингенского университета с дипломом инженера-архитектора он успешно работал как архитектор-строитель, но настоящее призвание его было связано с физикой, более кон­кретно — с «электромагнетизмом», то есть электричеством. Переехав в 1834 году в Кенигсберг, он сконструировал один из первых в мире электродвигателей. Вскоре Якоби был приглашен в Дерптский (теперь Тартуский) университет в качестве экстра­ординарного профессора.

В Петербург, с высочайшего одобрения Николая I, он приехал в 1837 году для опытов «по приведению в движение судов» с по­мощью изобретенного им двигателя.

За год до того он женился в Дерпте на Анне Григорьевне Рохановской. По переезде в Пе­тербург он стал Борисом Семеновичем, принял русское поддан­ство и до самой смерти почти не выезжал из столицы.

 

Копия свидетельства о приведении к присяге на подданство России Б.С. Якоби и его семьи 23 апреля 1848 г. СПб филиал Архива РАН

 

В России его научная деятельность приобрела широкий размах. Список разработанных Якоби изобретений объемист. Им была открыта по тем временам новая область — гальванотехника. Он первый установил техническую возможность электролитического осаж­дения металлов, назвав свое открытие гальванопластикой. Прак­тическим проведением в жизнь его изобретения занималась специальная мастерская, где при участии Якоби было изготов­лено много произведений искусства. Используя медь и золото, мастерская осадила гальваническим путем статуи и барельефы Исаакиевского собора, Эрмитажа, Большого театра в Москве, Зимнего дворца, Петропавловского собора и др. 

Якоби изобрел реостат, прототип пишущей машинки, прибо­ры для измерения электрического тока, разработал обра­зец подводной гальванической мины и сконструировал лодку с электродвигателем, испытанную под крики «ура!» на Неве.Сконструировал ряд телеграфных аппаратов, один из первых построил подземные (кабельные) телеграфные линии, в частности линию Петербург — Царское Село длиной около 25 км в 1843 году. Выбору этой трассы способствовало открытие в 1837 г. первой в России железной дороги Петербург – Царское Село. Якоби лично проверял надежность изоляции линии, длина которой составляла 25 км. 

В 1840 году Якоби получил за изобретение гальванопластики Демидовскую премию в размере 25 000 рублей. В 1847 году он был избран полноправным членом Академии наук, а на Париж­ской выставке 1867 года удостоился большой золотой медали и специальной премии.

За многочисленные изобретения и теоретические труды Александр II пожаловал Борису Семеновичу потомственное дворянство.

Как и многие другие иностранцы, особенно те, кто нашел в России применение своим талантам и энергии, Якоби сделался российским патриотом. В силу своей научной деятельности он переписывался с широким кругом ученых других стран, а его печатные труды выходили на французском и немецком языках. Всего им было опубликовано 176 книг, статей и речей.

Вот как он сам оценивал свой российский период:

«Культурно-историческое значение и развитие наций оцениваются по достоинству того вклада, который каждая из них вносит в общую сокровищницу человеческой мысли и деятельности. Поэтому я обращаюсь с чувством удовлетворенного сознания к своей тридцатисемилет­ней ученой деятельности, посвященной всецело стране, кото­рую привык считать вторым отечеством, будучи связан с нею не только долгом подданства и тесными узами семьи, но и личным чувством гражданина. Я горжусь этой деятельностью потому, что она, оказавшись плодотворной в общем интересе всего че­ловечества, принесла непосредственную и существенную пользу России» 

Несмотря на полученное им признание и щедрую Деми­довскую премию, Якоби состояния себе не нажил и вынужден был, предчувствуя близкий конец, обратиться к правительству с просьбой не оставить в нужде его семью.

Борис Семенович Якоби скончался 27 февраля 1874 года. По­хоронен на лютеранском Смоленском кладбище.

У Бориса Семеновича и его жены Анны Григорьевны было семеро детей, пятеро умерли в младенчестве. Выжило двое сыновей: 

  1. Владимир Борисович (1836-1884), изобретатель, подполковник
  2. Николай Борисович Якоби (1839-1902), правовед, сенатор

 

Николай Борисович Якоби окон­чил Императорское Училище правоведения, куда попал благодаря дарованному отцу по­томственному дворянству, что было необходимым условием для поступления в это престижное учебное заведение. Среди его однокашников, прозванных за их желто-зеленые сюртуки чижи­ками, многие впоследствии приобрели известность, и не только на юридическом поприще, например, поэт Апухтин и композитор Чайковский, братья которого, близнецы Анатолий и Модест, тоже были выпускниками этого училища.

 

Автограф Н.Б. Якоби, 1892 г. Фонд МНГ, публикуется впервые

 

Николай Борисович пошёл по юри­дической линии и, продвигаясь по службе, стал сначала товарищем председателя Санкт-Петербургского окружного суда. В 1898 году он — тайный советник, обер-, затем - прокурор Сената.

Женился он на Екатерине Карловне фон Ганзен (?-1942), талантливой пианистке, ученице известного пианиста Антона Рубинштейна.

 

Екатерина Карловна Якоби (урожд. фон Ганзен). Царское Село, 1910-е гг. Личный архив Л.Флам

 

Но жене сенатора не пристало выступать с публичными концерта­ми; играла она только в частных домах и у себя, музицируя вместе с мужем, который прекрасно играл на виолончели.

Жили они в Царском Селе, где, бывал у них и одноклассник Николая Борисовича - Петр Ильич Чайковский. Их связывала не только школьная дружба, но и музыка.  

 

В семье Николая Борисовича и Екатерины Карловны было четверо детей:

  1. Якоби Анна Николаевна (в замуж. Седергольм) (1875- 1953? )
  2. Якоби Пётр Николаевич (1877-1941)
  3. Якоби Анастасия Николаевна (в замуж. Армадерова) (1882-1973), фрейлина Александры Фёдоровны
  4. Якоби Елизавета Николаевна (1885-1974)

 

Проживал Николай Борисович с семьей в Царском Селе, Колпинская улица, дом Ветвеницкого.4

Екатерина Карловна прожила в Царском Селе (ныне г. Пушкин) много лет.

Летом 1914 года из Царского Села Екатерина Карловна и две его младшие се­стры, Анастасия и Елизавета (Лиза) поехали в Мереккюль, где отдыхала большая семья сына Петра. Лиза, обладательница пре­красного голоса, вспоминала позднее: 

«То лето было особенно хорошее и веселое. Собралось много молодежи. Играли в теннис, гуляли компаниями по берегу моря, любовались закатами… Дышалось легко, беззаботно, молодо… И вдруг — слухи о войне. Все всполоши­лись. Убийство в Сараево эрцгерцога австрийского Фердинанда было как разорвавшаяся бомба».

Шли пересуды и толки: будет война или нет. Становилось все тревожнее. По возвращении в Царское наступили тревожные дни. Невеселые были известия с фронта. Убит был командир полка, в ко­тором служил муж старшей сестры. Ему, Дмитрию Карловичу Седергольму, пришлось заменить убитого командира. Его жене Анне Николаевне постоянно звонили жены других офицеров в надежде что-нибудь от нее узнать. Ходили слухи о больших потерях, понесенных всеми царскосельскими стрелковыми полками, но толком никто ничего не знал. Наконец полковая канцелярия получила официальный список погибших под Опатовом.

«Боже, какое это было количество! — вспоминает Лиза и про­должает: — Погиб цвет молодежи. Среди них были и лучшие стрелки, получившие призы на последней Олимпиаде в Шве­ции. На долю моей сестры выпала страшная обязанность сооб­щать об их гибели родным… Погиб наш двоюродный брат, еще мальчик, только что выпущенный из училища».

Далее Лиза описывает их погребение:

«Денщики привезли тела. Это был длинный поезд с одними товарными вагонами, украшенными ельником. Состав стоял на запасном пути, недалеко от царскосельской станции. Начальник станции с представителями царскосельского гарнизона распечатывал вагоны. Железнодорожные служащие с шумом открывали двери. Происходил прием “груза”… Каждый гроб стоял в ящике, и при нем большей частью находился денщик, взъерошенный, небритый, усталый, печальный, в помятой шинели. Тут же у не­которых были и вещи убитого. Помню, как одна молодая вдова убивалась, увидев шинель мужа со следами окрашенной кровью земли. На следующий день в полковых церквах происходило от­певание, а потом почти на две версты растянулась похоронная процессия. Только заканчивался траурный кортеж одного пол­ка, как начинался другой. Полк двоюродного брата находился дальше всех от кладбища, и прошло много времени, прежде чем наступил наш черед двигаться. Слава Богу, подобных массовых похорон мне больше не приходилось видеть».

В Царском Селе начали устраивать лазареты. Почти над каж­дым особняком стал развеваться флаг Красного Креста. По свидетельству, Лизы, даже в небольших квартирах хозяева вы­деляли комнату для нескольких человек с легкими ранения­ми. Патриотический подъем был всеобщим. Морганатическая супруга великого князя Павла Александровича княгиня Палей (между прочим, родственница Сусанны Яковлев­ны) предоставила, как писала Лиза, «свои парадные покои для шитья солдатского белья и лазаретных халатов. Все царскоселы имели доступ в ее дворец».

Под покровительством императрицы Александры Федоровны в Царском Селе открылись краткосрочные курсы для сестер ми­лосердия. Сперва на них поступила старшая из дочерей Якоби — Анна, а затем, пожертвовав занятиями музыкой и археологией, поступила на них и Лиза. Главная практика проходила в солдат­ском хирургическом отделении Дворцового госпиталя у старше­го врача княжны Веры Игнатьевны Гедроиц. Во время операций ей помогали две старшие дочери Николая II, Ольга и Татьяна. Младшие княжны, Мария и Анастасия, медицинской помощи раненым не оказывали, но часто приезжали их навещать.

Сохранилась запись Лизы о ее втором дежурстве в лазарете, совпавшем с приездом дочерей царя.

«Они были одни. Их никто не сопровождал. И “ходячие” ра­неные быстро их обступили: “А у нас новая сестрица!” Посыпа­лись вопросы княжон: давно ли я здесь, откуда? Я сделала по­клон и почувствовала себя дура дурой. Но раненые просто на все смотрели, все объяснили: рассказали, что со вчерашнего дня и что я еще “капилляр”. — “Значит, как и мы, еще не присутствова­ла на операции”, — обрадовались княжны».

Вскоре и Лизу вызвали в операционный зал. У солдата было гнойное заражение раненой руки. При виде крови и от запаха гноя она чуть было не упала в обморок, но пример старших вели­ких княжон, которые спокойно и умело ассистировали доктору Гедроиц, помог преодолеть охватившую ее слабость. Сама императрица тоже часто присутствовала при операциях и славилась своими умелыми перевязками. Со старшими княжнами Лиза общалась мало, а с младшими проводила в своей палате довольно много времени. Вспоминая об этом, Лиза писала:

«После обхода палат они часто возвращались в нашу, к боль­шому удовольствию раненых, чтобы поговорить со мной. Они устраивались на табурете, я садилась на постель в ногах какого- нибудь раненого. “Ходячие” нас обступал и слушали, не проро­нив ни слова. Княжны всем интересовались. Я им рассказыва­ла о своем участии в археологических раскопках: “Вы себе не можете представить, ваши высо­чества, какое это прелестное ощущение, когда держишь в руках какой-нибудь предмет доисторической культуры, будь это всего лишь глиняный черепок с черными волнистыми линиями!’ Па­лата слушала затаив дыхание.

Я рассказывала им о своих занятиях в консерватории, о му­зыке, о моих любимых композиторах-романтиках, о Вагнере… “Да, — слышала я от княжон, — мама тоже очень любит играть Вагнера. До войны она часто по вечерам играла в четыре руки с Аней (Вырубовой)”. И правда, когда я впоследствии работала в Александровском дворце, я видела на этажерках в угловой го­стиной много сочинений Вагнера, партитур его опер для форте­пиано и голоса».

Мария и Анастасия вели себя очень непринужденно и сами рассказывали всякие истории из своей жизни во дворце. В феврале 1917 года все это резко изменилось.

Лизу Якоби рево­люция застала в Петербурге. Ее послали туда за медицинскими припасами для лазарета, а заодно ей выпала радость попасть на оперу «Дон Карлос» с Шаляпиным в главной роли.«Театр был переполнен, — записала она. — Казалось, Шаляпин пел как ни­когда. Овации продолжались даже после того, как опустили за­навес, и только притушенный свет заставил публику наконец двинуться к выходу». 

В гардеробной, где ей долго пришлось ждать, чтобы полу­чить свое пальто, она услышала разговор двух офицеров: из-за забастовки перестали ходить трамваи, и к забастовке присоеди­нились рабочие электрической станции. Когда Лиза вышла из театра, кругом была непроницаемая тьма. Фонари не горели. Трамваи не ходили. Извозчиков не было. Валил мокрый снег… «В окнах домов было темно, — вспоминала она, — знакомые ули­цы казались жуткими».

Ночевала Лиза у знакомых, а на следующий день, 17 февра­ля, прибежала к ним жена командира Запасного батальона Лейб- гвардии Волынского полка с известием, что взбунтовалась учеб­ная команда, застрелила своего начальника и выбросила труп в окно. А еще через некоторое время кухарка доложила, что «рабочие с фабрик вышли, с Путиловского заводу, говорят, стрелять бу­дут». Потом рабочие стали поджигать полицейские участки. На­чались грабежи. Громили винные лавки, били стекла, дрались за добычу бутылками, прикладами, кулаками. Лиза видела, как один пьяный ломовик пил прямо из разбитой бутылки, изо рта у него текла кровь.

Спустя несколько дней Лизе удалось вернуться в Царское Село. Когда она пришла в лазарет, ей сразу бросилось в глаза, что от прежнего порядка ничего не осталось: на крыльце лежал грязными комьями снег, ступени были скользкие, швейцара в дверях не оказалось, в передней не топлено. Она воспоминала:

«С полагавшейся нам приветливой улыбкой вошла я в палату. Обычно нас всех встречали спокойные, довольные лица. Солдаты терпеливо относились к своей судьбе; дело тут было не в геройстве, а в том, что каждый чувствовал, что война не личное, а общее дело. Но когда я вошла, никто меня даже не заметил. Палата гудела от злых, возмущенных голосов: все требовали отправки домой, грозили доктору, что выбьют окна, выломают двери, если их не назначат на выписку и не дадут путевок домой. Старшая сестра объявила, что все назначенные на выписку отправятся на комиссию после обеда. Палата несколько успокоилась. Но ненадолго. Принесли обед, все еще обильный благодаря дворцовым запасам. Солдатам уже ничем нельзя было угодить, они подняли возмущенный крик: “Лапша… Не будем мы есть эту мокротину-лапшу! Щей подай, да пожирнее. Ступай вон с твоей лапшой!” — кричали они на дежурного санитара, нерешительно стоявшего с миской в руках. Он исчез. Потом появился с блюдом превосходных мясных котлет. Его обступили и тут же подняли озорной крик: “Каклеты… беззубым старухам подавай каклеты! Мяса давай, цельным куском, чтобы видно было… Чего там в каклеты наложено? Может, кошек повар нарубил… Ребята, вали каклеты в окно!” Соседняя палата отправила лапшу в уборную. Наша — покидала котлеты в окно, но кто-то все же хотел их съесть, и завязалась драка костылями. Солдаты из дружных товарищей превратились в дикую орду. Казалось, в них засела злая сила, они готовы были на любое безобразие себе же во вред, ведь многие были еще серьезно больны. Магическое слово “революция” ран не вылечивало».

Потом был поход в комиссию, до которой некоторые раненые еле дотащились, поддерживаемые сестрами, — машины были реквизированы «на нужды революции». В комиссии все полу­чали «чистую», которую председатель подписывал даже не за­глядывая в историю болезни. С такой бумагой можно было от­правляться не на фронт, откуда бежали дезертиры, а добираться любым способом к себе по домам.Подавленная полным развалом дисциплины и отношением оставшихся в палате раненых, их полным безразличием к судьбе арестованных членов царской семьи, вчера еще проявлявших к ним участие, Лиза стала тяготиться работой в лазарете. Оконча­тельное решение уйти из него созрело вскоре.

Первая зима после большевистской революции запомнилась ей как самая голодная и холодная. Сестра Анастасия перебралась с детьми в квартиру матери. Обе сестры работали, напрягая все силы, чтобы прокормить мать и двух малышей, упрашивавших: «Бабинька, дай хлебинька!» К голоду и холоду прибавлялся по­стоянный страх попасть в Чрезвычайку. И действительно, однаж­ды ночью в дом, над которым еще висел флаг Красного Креста, кто-то стал ломиться с черного хода. Перепуганные женщины, думая, что пришли их арестовывать, наконец решились отворить дверь. Там стоял огромного роста рыжий матрос. Потребовал док­тора. Сказали ему, что доктора здесь нет. Увидев Лизу в форме сестры милосердия, матрос приказал ей немедленно ехать с ним.

Схватив шубу и наскоро попрощавшись с матерью — может быть, навсегда, — Лизе пришлось сесть в стоявший у дома ав­томобиль. Шофер долго вел машину по незнакомым окраинам и остановился, как ей показалось из-за сильного ветра, побли­зости от воды. Было очень страшно. Когда вышли из машины, их встретили двое стражников и в кромешной тьме повели Лизу между собой к какому-то строению. Матрос пихнул ногой дверь и пропустил остальных внутрь. Далее из рукописи:

«Кто-то зажег электрический фонарик. Его слабый свет осве­тил переднюю часть чего-то вроде амбара с земляным полом, на котором что-то было раскидано. “Сестра, умеешь различить жи­вого от мертвого?” — спросил матрос и скользнул лучом фонаря по тому, что лежало передо мной. Это был весь в крови человек. Я почувствовала, как кровь отлилась от головы, мне стало нехо­рошо, я вся задрожала. “Намедни сказывали товарищи, что жи­вого закопали. Мы так не хотим. Всё должно быть по порядку”, — сказал матрос. Ноги меня не держали, я не опустилась, а рухнула на колени. “Где рука, чтобы нащупать пульс?” — еле прошептали мои губы. Руки у человека были засунуты за спину. Рыжий ско­мандовал повернуть тело лицом вниз. Оказалось, руки завяза­ны. Нашелся у кого-то офицерский кортик, перерезали веревку. Руки так и остались прижатыми друг к другу. Я всё поняла. Мне нестерпимо хотелось плакать: бедные… значит, все здесь такие… Что они должны были вытерпеть?!.

На одном из убитых оказалось обручальное кольцо. “Смотри­те, кольцо пропустили”, — сказал один. Рыжий наклонился, по­пробовал снять кольцо, но пальцы так окостенели, что их нельзя было выпрямить. Матрос принялся ломать палец. Ему подали кортик. Я отвернулась.

Сколько тел там было, не помню, но мне казалось, что весь са­рай был наполнен смертью и кровью. Ото всюду несло смертным холодом: от стен, от земляного пола, кровью пропитанного, от матросов, от меня… Помню, были там бородатые и совсем юные. Все — моряки-офицеры, кто в пальто, кто в распахнутой тужурке. У некоторых одежда была разорвана и лица разбиты. У всех — завязанные сзади руки и обнаженные головы».

Взгляд одного из убитых как будто прямо остановился на Лизе.

Убедившись, что живых среди лежавших нет, матрос дал ко­манду принести заступы, а Лизу отправили назад, пригрозив, что сама она окажется здесь, если будет разглашать о виденном. Машина, уже не петляя, быстро доставила Лизу домой, где она, как была в шубе и косынке, упала на диван, сказав только, что больше сестрой милосердия она быть не может.

Пётр Николаевич, покинув то, что оставалось от Министерства юстиции, поступил на службу в Ми­нистерство здравоохранения. Рассказывал, что в сумасшедшем доме больные грызли от голода гвозди. В надежде на дополни­тельный паек он пустился в предпринимательство: открыл ки­нематограф, называвшийся «Свет и тени». Для него он приду­мывал дивертисменты антибольшевистского содержания и сам играл на виолончели, а мать его Екатерина Карловна в качестве таперши озвучивала на рояле действие немого фильма. Кинема­тограф просуществовал недолго, его большевики национализи­ровали одним из первых.

 

Екатерину Карловну вместе с двумя дочерь­ми немцы вывезли из города Пушкина во время войны в Германию, где она сконча­лась в городе Кониц 15 декабря 1942 года. Было ей восемьдесят девять лет.

 

Судьбы сестёр Якоби:

 

Анна Николаевна была спортивной, состояла членом-соревнователем Союза царскосельских стрелков. Замуж вышла за ге­нерала Дмитрия Карловича Седергольма (1869-1920) — обрусевшего финна, в 1890 г. переведеннного в чине подпоручика в 2-й Лейб-Гвардии Царскоселоьский стрелковый полк. Участвовал в Первой мировой войне, удостоился за храбрость многих наград. Во время Гражданской войны воевал на стороне белых в войсках Северного фронта на Мурмане. В марте 1920 года был взят в плен красными, доставлен в Москву, где содержался в Покровском концлагере, и той же весной расстрелян. В тот злополучный год умер и десятилет­ний сын Анны. С сыновьями Дми­трием (он был отсталым ребенком) и Петей она бежала в Финляндию, Потом жила во Франции, а Пётр приезжал в Ригу и подолгу гостил в семье Якоби. После войны жил и работал в Финляндии.

Когда и где скончалась старшая сестра Анна Николаевна Седергольм в точности неизвестно. В бумагах Елизаветы Л.Флам обнару­жила письмо, полученное от полковника Олега Ивановича Пантюхова, с которым Якоби дружили в Царском Селе. После Граж­данской войны и поражения белых Пантюхов поселился в США. Письмо, написанное им после Пасхи 1953 года, является ответом на известие о смерти старшей сестры: «Можно ли поверить, — пишет он, — что Господь призвал к себе Анну Николаевну, ко­торую мы все так любили». Если она скончалась в 1953 году, то было ей 78 лет. Вероятнее всего, умерла Анна Николаевна в Фин­ляндии, где жил ее сын.

 

Анастасия Ни­колаевна, училась жи­вописи. Анастасия была фрейлиной императрицы Александры Федоровны и вместе с другой фрейлиной, Анной Вырубовой, она была послана соби­рать сведения о «старце» Распутине. Сделанные ею наблюдения вызвали недовольство императрицы; они шли вразрез с впечат­лениями Вырубовой, которая принадлежала к кругу обожатель­ниц Распутина. На этом карьера Анны Николаевны при дворе закончилась, но уцелел подарок императрицы — золотой кулон с двуглавым орлом, перешедший к ее тезке — внучатой племяннице Анне, в замужестве Раевской.

Замужем была за офицером Георгием Александровичем Армадеровым, тоже воевавшим в Первую мировую войну. У них было двое сы­новей — Николай и Георгий. Брак оказался недолгим, и Анастасия Николаевна сама растила детей в Царском Селе, переехав к матери и младшей сестре. В Граждан­скую войну Армадеров перешел на сторону красных и сделал в со­ветское время блестящую военную карьеру, дослужившись до чина генерал-майора.

Их сын - Армадеров Георгий Георгиевич (1916-1938) — уроженец города Або, Георгий (Егор) был с ранних лет очень религиозным, стал врачом. В его деле: б/п, студент Пединститута им. Бубнова, проживал:  Пушкин, ул. Коммунаров (Средняя) 14, кв. 1. Арестован 7 октября 1937 г. Выездной сессией Военной коллегии ВС СССР в г. Ленинград 19 февраля 1938 г. приговорен по ст. ст. 58-8-11 УК РСФСР к высшей мере наказания. Расстрелян в г. Ленинград 19 февраля 1938 г.

Второй сын, Николай Георгиевич Армадеров, родился в 1913 в г. Або. Служил в инженерных войсках. После войны жил в Бресте, потом переехал в Пушкин, на Ленинградскую улицу. Имел двух дочерей. 

В ноябре 1941 года был арестован Георгий Александрович, десять лет находился под следствием, в 1951 году был приговорен к 25 годам заключения. После смерти Сталина, с подорванным здоровьем, был освобожден и в 1956 году умер.

Анастасия Николаевна работала позже реставратором в Эрмитаже, никогда о своём супруге не говорила, зато о мальчиках своих вспоминала с любовью. Знала ли что-нибудь после войны о своих сыновьях Анастасия Ни­колаевна — остается загадкой; пережив сталинский террор, сестры, как и многие другие, были скрытными и боялись чем-нибудь по­вредить тем, кто остался в СССР.

 

Младшая из детей сенатора Якоби, Елизавета Николаевна, как и все в этой семье, была очень музыкальна, училась в консер­ватории по классу пения, а также изучала археологию и историю искусства, получив степень кандидата наук. Замуж не вышла. Была у нее какая-то драма на романтической почве, в результате чего на лице «тети Лизы», когда-то красивой, образовался нерв­ный тик, и стало оно несимметричным. Была она очень энергич­ной, работала в Царском Селе научным сотрудником в области охраны памятников искусства и старины, а также в Эрмитаже, где служила и ее сестра Анастасия. На них обеих лежала забота о матери и двух малолетних мальч­ках. В период военного коммунизма они сильно голодали, но и дальнейшая жизнь оказалось нелегкой. Помимо материальных трудностей висела над ними постоянная угроза ареста (дочери сенатора, родственники за границей!), а во время Второй миро­вой войны сестры и мать их пережили боевые обстрелы и снова голод, еще более страшный.

О сестрах Якоби в воспоминаниях старожила города Пушкин Барановой Л. (Зегжда):

"Революционные события 1917 года, происходившие в Царском Селе, мы почти не заметили, а вот Гражданская война прошла совсем рядом с Жуковско-Волынской улицей. Хорошо помню октябрь 1919 года. Утром, выйдя в сад, мы услышали глухой, тревожный звук приближающейся канонады. Это армия генерала Юденича вела наступление на Царское Село со стороны Софии. К вечеру из Петербурга пришел бронепоезд с "красными", которые открыли встречную стрельбу из пулеметов. Перед этим по улице прошел красноармеец, который отдал приказ освободить все дома в течение десяти минут. Единственный ближайший каменный дом, в котором можно было переждать обстрел, находился напротив Московских ворот. В нем жил доктор Арбузов, наш домашний врач, который приютил бы нас, но дверь оказалась закрытой. Мы пошли дальше, веря в какое-то чудо, и оно совершилось: в надвигающихся сумерках нас догнала семья Якоби-Армадеровых — наших соседей по дому: бабушка Екатерина Карловна, ее дочери — Анна Николаевна, с сыном Петей, Анастасия Николаевна, с сыновьями Никой и Егорушкой и Елизавета Николаевна, которая и привела нас всех во дворец Палей

Елизавета Николаевна работала в Екатерининском дворце и хорошо знала служителя дворца Палей. Он широко распахнул дверь, чтобы пропустить такую большую "команду", а мы наконец почувствовали себя в безопасности… В дальнейшем Елизавета Николаевна помогала нашей маме во всех музыкальных начинаниях, и принимала участие в постановке опер, имея хорошее меццо-сопрано и артистические способности.

Речь идёт о постановках опер в б. Николаевской гимназии, после 1917 года — I Единой Трудовой школе. Второй оперой, которую поставили в 1921 году, стала опера Даргомыжского “Русалка”. В этой опере партию княгини исполняла Елизавета Николаевна Якоби. На следующий год на бывшей сцене Ратуши (впоследствии Дома культуры) была поставлена опера “Пиковая дама” П. И. Чайковского. Исполнители женских партий были те же: Е. П. Ленци (Лиза) и Е. Н. Якоби (графиня)."11

 

Попав в Германию, сестры списались с семьёй Л.Флам в Риге и только тогда узнали, что их брат Пётр Николаевич сослан в Сибирь.

Сестёр конец войны застал в Австрии, где они сперва жили на по­ложении бесправных и голодающих беженцев, а потом в доме для престарелых «Бюргелыуг», устроенном для перемещенных лиц Международной организацией по делам беженцев, существовав­шей в основном на американские средства. Там в окружении та­ких же русских ди-пи (Displaced Persons) они прожили до января 1950 года, когда ими была получена виза на въезд в США.

 

Анастасия Николаевна Армадерова и Елизавета Николаевна Якоби, 1950-е, Коннектикут, США.

 

Сохранилось красиво оформленное прощальное послание на­сельников дома, обращенное к «глубокоуважаемым Анастасии Николаевне Армадеровой и Елизавете Николаевне Якоби», в ко­тором говорится, что, пребывая в этой «маленькой бюргельгутской семье», они принимали участие в ее общественной жизни, делились своими знаниями и талантами, пели в устроенной там домовой церкви.

«Постоянно и неизменно присутствуя на наших скромных субботниках, служащих проявлением нашей духовно­культурной жизни, — говорится в послании, — вы морально поддерживали их участников, разумно реагируя на каждое от­дельное выступление».

Под посланием, которое заканчивается пожеланиями успешного переселения за океан, стоит несколько десятков русских подписей.

Переселению-сестер помог живший в Америке племянник их по материнской линии Федя, сын русского адмирала Ива­на Федоровича Бострема. Приехав в Америку, сестры поселились в Нью-Йорке. Из своей квартиры в районе Эльмхерст они могли на метро добираться до музеев; музей искусства Метрополитен они изучили доскональ­но.

Жили скромно. Их поддерживал материально племянник, и получали они также небольшую социальную помощь от штата. Несмотря на свои скудные средства, они собрали большую би­блиотеку русских книг, особенно по искусству. Помимо искусства, сестры живо интересовались всем происходящим в мире. Информацию они получали из нью- йоркской газеты «Новое русское слово», которую выписывали по почте; поэтому волновавшие их события зачастую успевали устареть. Волнения зачастую оказывались напрасными.

Про жизнь сестер Елизаветы и Анастасии в эмиграции, в США, в своих воспоминаниях упомянул С.Голлербах:

"Семья Якоби жила до революции в Царском Селе. Тогда моя мать была знакома с двумя девушками немного старше ее. Про них в те времена говорили с укором: “Девушки Якоби ведут себя неприлично, они не носят корсетов и играют в теннис”. Однако Анастасия Николаевна в некоторых отношениях была неукоснительно старорежимной. Когда вышла на русском языке книга Набокова «Лолита», Ана­стасия Николаевна сама ее прочитала, но сестре читать запре­тила: «Она девица»! Впрочем, Елизавета Николаевна (а было ей лет за 70) книгу все-таки прочла. Она доложила мне об этом ше­потом, под большим секретом от сестры. Эти девушки, уже в преклонном возрасте, жили в Нью-Йорке, и мы с матерью навещали их. Анастасия Николаевна, в замужестве Армадерова, уже овдовела. Елизавета Николаевна замужем не была. В советское время они работали в ленинградском Эрмитаже и их называли “эрмитажными старушками”. Они очень гордились тем, что для фильма “Дубровский” они смогли по старым литографиям узнать, какие подтяжки носил герой повести Пушкина. Обе старушки похоронены на кладбище монастыря Ново-Дивеево, месте упокоения всех старых жителей русского Нью-Йорка."12

 

За работу в Эрмитаже сестер называли «эрмитажными ста­рушками», хотя были они еще не слишком старые. Но время брало свое, и постепенно обе сестры стали нуждаться в серьезном уходе. Л. Флам жила неподалеку и была в панике — куда бы их поме­стить, чтобы они не чувствовали себя чужими и брошенными, ведь по-английски они так и не научились говорить! И тут при­шло спасение: стараниями Александры Львовны Толстой на ее Толстовской ферме около городка Наяк открылся оборудован­ный по всем правилам штата Нью-Йорк дом для больных и престарелых. Сестры Якоби оказались одними из первых, кого этот дом принял. Там у них была просторная комната на двоих, с собственной ванной, окна выходили в сад. Обслуживающий персонал говорил по-русски, и кухня состояла из привычных русских блюд. Рядом находилась и построенная трудами той же Алек­сандры Львовны православная церковь. Анастасия и Елизавета Николаевны провели в толстовском центре остаток своих дней.

Анастасия Николаевна скончалась 2 декабря 1973 года, а Елиза­вета, пережив сестру на полтора месяца, — 27 января 1974 года. Похоронены они, как жили, рядышком друг с другом, на кладби­ще Ново-Дивеевского монастыря к северу от города Нью-Йорк.

После их смерти были обнаружены рукописи Елизаветы Ни­колаевны разных лет, в том числе написанные во время пребы­вания их в Австрии.13

 

 

В 2014 году в издательстве "Русский путь" вышла книга Людмилы Флам "Правовед П.Н.Якоби и его семья. Воспоминания", из которой почерпнуты сведения, документы и фотографии, использованные при написании этой статьи.

 

Бровкина Т.Ю., зав.Музеем Николаевской гимназии

 

Источники:

  1. Флам Л. Правовед Пётр Николаевич Якоби и его семья: Воспоминания / Людмила Флам.- М.: Русский путь, 2014.-192 с.: ил.
  2. Людмила Флам подвергает сомнению некоторые обстоятельства смерти П.И. Чайковского
  3. Пётр Якоби. Русские В Латвии
  4. Адресные книги СПб
  5. Императорское Училище Правоведения и Правоведы в годы мира, войны и смуты
  6. Стихи П. Якоби
  7. Неправый суд над правоведом П. Н. Якоби. Публикация Ю. Абызова и Т. Фейгман // Балтийский архив. Русская культура в Прибалтике. Т. IV. Рига: Латвийское общество русской культуры, Даугава, 1999. С. 104 — 140.
  8. Воспоминания старожила города
  9. Сергей Голлербах. Нью-Йоркский блокнот
  10. В Кратком историческом очерке Императорской Царскосельской гимназии за XXV лет (1870 – 1895).-СПб.,1895. упоминается фамилия гимназиста Якоби в 1892 году
  11. Воспоминания старожила города Барановой Л. (Зегжда)
  12. Сергей Голлербах. Нью-Йоркский блокнот
  13. Л.Флам нашла «Обзор иконописного искусства до середины XVII в.», текст подробной истории архитектуры Цар­ского Села и личные воспоминания 1914-1918-х годов, рисую­щие картину распада империи.

 

опубликовано 10/2013, отредактировано 02/2019

Рейтинг: +2 Голосов: 2 3773 просмотра
Комментарии (4)
geffri # 28 июня 2017 в 14:29 +1
Можно добавить, что сын Анастасии Николаевны - Николай, действительно был военным, жил в Пушкине и умер в 1975 году
Photojour # 28 июня 2017 в 17:48 0
спасибо! А источник сведений и еще какие-то данные Вы могли бы привести?
geffri # 29 июня 2017 в 12:22 0
Мой дед получается. Родился в 1913 в г. Або. Служил в инженерных войсках. После войны жил в Бресте, потом переехал в Пушкин, на Ленинградскую. Имел двух дочерей. Брат Георгий расстрелян в 1938 году. - это у Вас на сайте уже написано.
Photojour # 30 июня 2017 в 07:42 0
Спасибо большое! Приглашаем Вас в Музей Николаевской гимназии, осенью, в ноябре будет большая выставка и вечер памяти. посвященный репрессированным гимназистам, в том числе, и о Якоби