Навигатор по сайту Туристу Энциклопедия Царского Cела Клубы Форумы Доска объявлений


Авторизация
Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?

Максимов Владимир Николаевич (1882-1942)

 

 

Владимир Николаевич Максимов родился 9 сентября (по ст. стилю) 1882 года в Казани, в православной семье. Его родители были глубоко верующие люди. Отец, имевший частицу татарской крови и свободно владевший татарским языком, учительствовал в национальной татарской школе, готовившей ремесленников, поэтому сын с детства привык обращаться со многими инструментами и приспособлениями, что затем пригодилось в руководстве возведением зданий. На любой постройке архитектору, как главному строителю, приходилось контролировать исполнение многочисленных работ, а Максимов знал большинство из них на практике.

В 1898 году началась учеба будущего архитектора в Казанской художественной школе, одной из лучших в российской провинции. Он уже тогда твердо определился с профессией, поступив на архитектурное отделение, возглавляемое  К. Л. Мюфке.

Максимова особенно привлекало древнерусское зодчество, к изучению которого он и приступил не только по книгам, а и по сохранившимся памятникам: зарисовывал старинные здания и оригинальные архитектурные детали в Казани и окрестностях, бывал в расположенном выше по Волге городе Свияжске, известном своими древними постройками.

В сентябре 1904 года Максимов с отличием окончил художественную школу, получив звание техника архитектуры, а также свидетельство на право быть учителем рисования, черчения и чистописания. Диплом с отличием давал право внеконкурсного поступления в Академию художеств, с одним только экзаменом по математике. Но поскольку экзамены в академии проходили ежегодно в августе, поступление пришлось отложить до следующего года. Впрочем, молодой человек не терял времени даром: стал посещать Казанский университет, совершенствуя свои знания в математике, физике, химии. К тому же он влюбился в свою соученицу Анечку Смирнову, и весной 1905 года они сыграли свадьбу.

Летом 1905 года Максимов с женой приехал в Петербург и подал документы в Высшее художественное училище при Академии художеств. 16 сентября его зачислили студентом, и он рьяно принялся за учение.

Еще в Казани Максимов приобрел фотоаппарат и хорошо научился им пользоваться. В его личном студенческом деле сохранилось развернутое, научно обоснованное заявление о желании поехать летом на обязательную для студентов первого курса обмерную практику в Свияжск. Точное измерение памятников древней архитектуры и создание по этим обмерам чертежей являлось своеобразным графо-аналитическим методом изучения архитектуры. Умелое фотографирование объектов исследования позволяло еще лучше понять и острее воспринять любые изменения, внесенные в облик здания за последующие столетия. В заявлении Максимов указал, что умеет фотографировать, и предлагал кроме чертежей выполнить подробную фотофиксацию.

Все лето Максимов провел в Свияжске, приобретая опыт в обмерных работах и тщательно изучая характер, приемы и технику древней архитектуры. Привезенные им чертежи и фотографии произвели в академии благоприятное впечатление, и он стал известен как мастер архитектурной фотосъемки. Кроме Свияжска, Максимов совершил в том же году краткие поездки в Псков и некоторые другие города Псковской губернии. Древнее псковское зодчество увлекло его своей монументальной лаконичностью и на всю жизнь стало одним из образцов творческого вдохновения. Причем, подчеркнем, именно вдохновения, а не слепого повторения.

Второй год пребывания Максимова в академии отмечен в документах его просьбой о досрочной сдаче весенних экзаменов. Заявление получило положительную резолюцию: «разрешить ввиду исключительной успешности». Досрочная сдача понадобилась в связи с длительной поездкой на Волынь, где он должен был заняться фотографированием и обмерами памятников архитектуры.Скорее всего, Максимов получил это приглашение от уже известного архитектора Алексея Викторовича Щусева, обратившего внимание на выдающиеся способности молодого человека. Щусев справедливо оценил многогранные способности молодого студента и на следующий летний сезон пригласил его на восстановление древней церкви Святого Василия, построенной в г. Овруче.

Для такой работы требовались толковые, знающие помощники. Щусев был занят, в частности Почаевской лаврой, и в Овруче быват лишь наездами. Он взял двух помощников из студентов — уже опытного, работающего над дипломом Леонида Александровича Веснина и более молодого, но проверенного в деле Владимира Николаевича Максимова.

На строительный сезон 1909 года Щусев вновь пригласил приглянувшегося ему Максимова. Опыт показал, что помощник и в одиночку блестяще справляется с делом. Действительно, Максимов вкладывал в работу всю душу. Он приехал в Овруч с семьей — женой и двумя маленькими дочками и поселился неподалеку от храма, на восстановлении которого проводил большую часть времени.

Рядом располагалась небольшая женская обитель — обедневшая и запущенная. Заново возводимый древний храм своим великолепием конечно же контрастировал с убогостью жилища инокинь. Семейные предания сохранили воспоминания о беседе молодого студента с настоятельницей: «Хорошо бы построить новую обитель, — сказала игуменья Фамарь, — но у меня в кассе всего полтора рубля».Максимов предложил безвозмездно разработать проект. Работа была столь хороша, что Щусев не только одобрил, но и подписал ее, а затем издал под своим именем в альбомном приложении к журналу «Зодчий». Так было принято у многих крупных мастеров — подписываться под работами, сделанными помощниками. В этом факте не было ничего особенного. Практика того времени не осуждала такой поступок, тем более что Максимов, как студент третьего курса, и не имел права строить самостоятельно. Многие ведущие зодчие того времени поступали таким же образом, осеняя собственным авторитетным именем проекты своих помощников, которые вынуждены были до поры до времени оставаться в тени своих могущественных покровителей. Это не портило отношений между зодчим и помощником, в большинстве случаев последний понимал истинное положение дел.

Монахини собрали пожертвования на возведение своей новой обители, и строительство быстро продвигалось. Оно было завершено поздней осенью 1909 года. Максимов даже опоздал к началу занятий, о чем вынужден был письменно известить руководство академии. Благодарные инокини каждый год к Светлому Воскресению присылали Максимову свои скромные подарки. Здание, построенное им, благополучно сохранилось и доныне (за исключением звонницы, уничтоженной в советское время).

Отдельно надо сказать о фотографическом мастерстве Максимова. В Государственном научно-исследовательском музее архитектуры хранятся три однотипных альбома в холщовых переплетах с заголовками, выполненными стилизованной славянской вязью. По заверению ныне покойной дочери Максимова — Златы Владимировны, заголовки сделаны ее отцом. Альбомы поступили в Музей архитектуры из библиотеки Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина в 1970 году. Фотографии, вклеенные в альбомы, выполнены Максимовым. Все отпечатки сделаны контактно с негативов, на которых сам автор проставил порядковые номера. Судя по номерам, общее число негативов превышало тысячу. В каждом альбом вклеено не более 50 фотографий. Следовательно, всего было около 25 альбомов. Во время Корниловского мятежа, в августе 1917 года, Максимов увез семью из Царского Села, а его мастерская была разграблена. Стеклянные негативы, видимо, пропали. Часть альбомов попала в Государственный музейный фонд, оттуда их передали в Музей изящных искусств (в библиотеке Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина часть их сохранилась до настоящего времени), но три альбома затем были переданы в Музей архитектуры. Компетентный отзыв историка отечественной фотографии А. П. Попова позволяет отнести В. Н. Максимова к числу выдающихся, хотя пока и малоизвестных фотохудожников в области архитектурной съемки.

Учебные задания, которые выполняли студенты архитектурного отделения Академии художеств, были критически рассмотрены в журнале «Зодчий» Г. К. Лукомским, который отметил, что «в классе композиции есть работы, обнаруживающие в их авторах серьезных работников на основах первоисточников стиля». Далее Лукомский перечисляет шесть студенческих фамилий, и первым в этом списке назван Максимов.

Весной 1910 года он окончил научный курс академии. Дальнейшее пребывание в ее стенах предполагало уже не приобретение новых знаний, а усовершенствование и шлифовку мастерства. Студенты переходили работать в мастерские маститых архитекторов. Очень многое зависело от выбора профессора: большинство их требовало следовать своим заветам. Щусев не имел персональной мастерской в академии, и Максимов выбрал своим руководителем профессора М. Т. Преображенского, отличавшегося наибольшей терпимостью к творческой самостоятельности учеников.

По существовавшему тогда положению Максимов получил право заниматься строительной деятельностью. Конечно, речь шла не о самостоятельном проектировании — для этого необходимо было приобрести известность, а чтобы ее добиться, надо было продолжить работу в качестве помощника архитектора. Теперь он мог взяться за больший объем работ и вести их не только в каникулярное время.

 

 

Видимо, Щусев рекомендовал Максимова в качестве надежного и ответственного работника своему коллеге Владимиру Александровичу Покровскому, вместе с которым он готовил материал о древнерусской архитектуре для «Истории русского искусства», создаваемой по инициативе И. Э. Грабаря. Покровский успел уже прославиться как автор ряда проектов и построек в духе древнего зодчества Новгорода и Пскова. Весной 1910 года его привлекли к проектированию полковой церкви двух привилегированных воинских частей в Царском Селе — Собственного Его Императорского Величества Конвоя и Собственного Его Императорского Величества сводного пехотного полка.

Владимир Александрович Покровский, видимо уже на стадии разработки проекта, привлек к работе Максимова: внесенная от руки правка в машинописный экземпляр пояснительной записки очень напоминает его своеобразный почерк. Записка подписана Покровским 26 июля 1910 года. На следующий день Максимов просит руководство академии выдать ему свидетельство на право «производить постройки».  Свидетельство было выдано 3 августа и в тот же день подшито в дело о строительстве полкового храма. Так началась плодотворнейшая деятельность Максимова в Царском Селе.

Семь последующих лет он работал здесь, и это были лучшие годы в его творчестве. Сперва он трудился в качестве помощника Покровского, а затем самостоятельно, создавая удивительные по красоте проекты, которые осуществлены лишь в небольшой части и сохранились порой лишь на чертежах.

 

 

Приближался 100-летний юбилей Императорского конвоя (1911), который решили отметить возведением Офицерского собрания Конвоя неподалеку от нового Федоровского собора и казарм конвоя. По сути оно являлось клубным помещением офицеров и строилось как подарок конвою от самого императора. Заказ был порученА.И. Гогену — известному зодчему, занимавшему крупный пост в военном ведомстве. Но когда его проект показали Николаю II, тот уже находился под обаянием проекта Покровского и «выразил пожелание, чтобы стиль нового здания гармонировал со стилем близстроящейся церкви». Сделать чистовой вариант не хватало времени. Многие детали разрабатывались Покровским и его помощником Максимовым по ходу строительства. Максимов оказался прекрасным организатором.

Факты указывают, что для здания Офицерского собрания Максимов разработал по крайней мере два интерьера, подписные чертежи которых сохранились в его семье. Возможно, были и другие разработки, но в строительных делах нет никаких упоминаний о его участии в проектировании. Как всегда, помощнику доставалась скромная второстепенная роль и его имя затмевалось сиянием славы признанного мастера.

Создание интерьеров для Офицерского собрания совпало с выполнением академического учебного задания — «Проекта Патриаршей ризницы и библиотеки». Учебный чертеж Максимова был позднее опубликован. В проекте фасада Патриаршей ризницы Максимов исходил из мотивов русской архитектуры XVII века. При сравнении учебного проекта Максимова с его же практической работой для интерьеров Офицерского собрания можно заметить, что он успешно соединял учебные упражнения и реальные задачи. Они отнюдь не повторяли друг друга, но по настроению и технике исполнения, безусловно, близки.

Другим академическим заданием был проект «Церкви-памятника в честь воинов, погибших на Дальнем Востоке». Эта теоретическая разработка во многом совпадала с практической работой Максимова на строительстве Федоровского храма в Царском Селе. При различном характере решения объемов зданий и их фасадов, интерьеры храмов были выдержаны, как сказали бы музыканты, «в одном ключе».

Проект мемориала в честь павших воинов был задуман Максимовым как двухуровневый: кроме основного храма была предусмотрена крипта — подземная церковь с низким сводами и небольшим иконостасом в два яруса. Эта часть академического проекта имеет большое сходство с подвальным приделом церкви в Царском Селе, так называемым Пещерным храмом, устройство которого было поручено самостоятельному решению молодого автора. Пещерного храма. Интерьер храма, разработанный Максимовым, очень понравился августейшей чете; император благоволил к талантливому молодому архитектору, и, когда у того летом 1912 года родился сын, даже стал крестным отцом младенца.

Отделка Пещерного храма была закончена чуть позднее, и его освящение состоялось 27 ноября 1912 года. В промежутке между двумя этими торжествами Максимову поручили разработку проекта часовни в память святой и равноапостольной великой княгини Ольги. Заказ был, видимо, связан с предстоящим днем рождения старшей дочери императора — Ольги, которой 3 ноября исполнялось 17 лет. Часовню предполагали построить «при въезде на дорогу к храму от Офицерского собрания». По неизвестным причинам проект не осуществился, но его эскиз сохранился в семейном альбоме Максимовых. Архитектору был также заказан фонарь «в виде звонницы» для установки у входа в этот храм. Акварельный набросок этого фонаря тоже уцелел.

Еще раньше, в 1911 году, Щусев рекомендовал Максимова для реконструкции бывшего костела XVII века в местечке Новый Вишневец Волынской губернии. Достаточно подробный отчет об этом эпизоде деятель¬ности молодого архитектора сохранился в «Известиях императорской археологической комиссии» и в архиве Петербургского отделения Института истории материальной культуры.

В 1835 году костел преобразовали в православный храм, который инсургенты подожгли в 1863 году. Сохранился каменный остов. Максимову предложили восстановить храм, придав ему облик православного собора. Он бережно подошел к задаче реконструкции памятника архитектуры XVII века и предложил внести в него минимальные изменения. Реставраторы Императорской археологической комиссии встретили  его проект с симпатией, но Православный Синод не принял его («за сохранение католического вида»), и заказ передали другому архитектору, который повторил плановую идею Максимова.

Тем временем Покровский уехал за границу, и все дела по окончательной доводке Федоровского храма вел один Максимов. Он же подписал сдаточную (техническую) опись здания церкви при передаче его в Ведомство дворцового коменданта в марте 1913 года.

Напряженная работа по окончанию строительства храма совпала для Максимова с созданием дипломного проекта в Академии художеств. Весной 1912 года всем выпускникам архитектурного отделения предложили выполнить «Проект драматического театра в столичном городе на 1200 зрителей». За эту работу Максимов удостоился высшего отличия — заграничной командировки (так называемой «пенсионерской поездки») для дальнейшего усовершенствования, что стало вполне заслуженным итогом его семилетнего пребывания в Академии художеств.

И все же, по семейным преданиям, Максимов бросил упрек своей alma mater, сказав на выпускном рауте: «Зачем здесь учат только знать прошлое, а не творить?» Впрочем, он не только полностью овладел теми многими знаниями, которые преподавались в академии, но и вопреки ее рутинной системе научился творить. В этом, несомненно, важную роль сыграла его работа у А. В. Щусева и В. А. Покровского — мастеров, поддержавших его изначальное стремление к архитектуре в исконно русских традициях. Его учителя не надевали русские детали на общеевропейскую основу, а стремились, исходя из закономерностей древнерусского зодчества, создать постройки, отличающиеся своеобразием плана, внешнего вида и национального характера.

Максимов принадлежал к плеяде зодчих подлинно национального направления. При разнице темпераментов и устремлений всех их роднила одна черта: они не надевали древнерусские детали на общеевропейскую основу, а стремились создавать структуру и внешний вид своих построек, исходя из исконных закономерностей национального зодчества.

5 марта 1913 года Максимов подписывает сдаточную опись Федоровской церкви. В тот же день он получает в академии сертификат на заграничное путешествие. Весну и лето архитектор провел во Франции и Италии, к осени вернулся в Россию.

В Царском Селе молодого архитектора уже ждали. Энергичный и расторопный, быстро схватывающий даже не вполне четкие пожелания и умеющий воплощать их в отличной форме, он нравился заказчикам. Темп его жизни был крайне насыщен, но Максимов умел делать одновременно несколько дел, тратя на каждое минимум времени. Его искренняя скром¬ность и абсолютное равнодушие к карьере, более того — явно выраженное нежелание «делать» ее, — были особенно заметны в придворном мире, где почти каждый стремился выделиться и завладеть вниманием сильных мира сего, чтобы получить чины и отличия. Большой архитектурный талант в соединении с такими личными качествами привлекал к нему симпатии. И заказчики, на которых он работал уже несколько лет, по-прежнему отдавали ему предпочтение.

Часть помещений в здании Офицерского собрания был отделана в восточном стиле. Для полного антуража эти помещения следовало насытить соответствующими вещами. Хотелось найти среди старинного антиквариата, чтобы насытить комнаты духом настоящего Востока, и тогда Максимова командируют в Ташкент для закупки нужных вещей.

Из-за крайне сжатых сроков командировки он не смог посетить главные центры древнего зодчества Средней Азии — Бухару и Самарканд. В Ташкенте он успел, кроме покупки антиквариата, написать ряд акварелей, изображающих росписи местных мечетей. Две листа попали затем в Музей академии художеств. Два других были сохранены дочерьми архитектора и ныне находятся в Музее Царского Села.

Поразительны энтузиазм и работоспособность Максимова. Вернувшись из короткой среднеазиатской командировки, он тут же отправился в Стамбул, где произвел частичные обмеры и отснял в крупных деталях Айя-Софию, а по возвращении в Петербург прочитал два доклада: «Константинополь и Святая София» — в Академии художеств (21 февраля 1915 г.) и в Петроградском обществе архитекторов (7 апреля 1915 г.). Кроки обмеров, переданные Максимовым в Академию художеств, пропали в бурные революционные годы. Но в библиотеке Государственного музея изобразительных искусств им. А. С. Пушкина удалось обнаружить два альбома фотографий, выполненных Максимовым во время исследования храма Софии.

 

 

Возвратившись из Стамбула в Петербург, Максимов получил лестное предложение — разработать проект казарм Конвоя в Царском Селе. Сохранился документ, в котором подчеркнуто, что «государь неоднократно указывал, что все казармы в Царском Селе должны быть обработаны в русском стиле времен Александра I или Николая I, либо в одном из древнерусских, то есть Новгородско-Псковском, Суздальском или Московском». При этом реальный выбор сужался приверженностью Николая II к древнерусскому зодчеству. Причем в первые годы его правления предпочтение отдавали московскому направлению, затем возобладали новгородско-псковский и суздальский варианты.

Почти одновременно с возникновением проекта Федоровской церкви родилась идея сформировать вокруг нее обширный и сложный комплекс построек разного назначения, но единых по архитектурным формам. Комплекс должен был создать в северной части Царского Села своеобразный национальный заповедник, воссоздававший облик древнерусской архитектуры, которой императорская семья отдавала предпочтение.

Сделав десятки, а то и сотни небольших набросков-вариантов зданий казарм,  Максимов переходил к эскизам более крупных размеров, предпочитая делать их на тонированной бумаге или картоне. Вычертив карандашом не только основные контуры, но и большинство деталей, он раскрасил их темперой. Он использовал этот исключительно живописный прием, так как архитектурная графика отличается большой условностью. В ней обычно оперируют ограниченным количеством тонов, но соотношения между ними выдерживаются очень строго. Точность выбора нужного цветового нюанса у Максимова была снайперская, и темперой он владел артистически: тончайшие прозрачные прокладки в тенях и густое, иногда даже пастозное наложение открытого цвета в светах. Вместе с тем несущественные подробности иногда оставались вообще без подкраски, только форма намечена карандашом. Чертежи Максимова — это не только архитектурные изображения, ограниченные локальными задачами архитектурной раскраски, но и самоценные произведения темперной живописи, выполненные на новом для того времени художественном уровне, в которых, несомненно, учитывалось знание последних достижений книжной и станковой графики.

 Здания казарм Конвоя сильно пострадали во время Великой Отечественной войны, когда фашисты оккупировали Детское Село, которое тогда уже называлось г. Пушкин. После ее окончания была проведена грубая реконструкция всей застройки, в ходе которой некоторые сооружения подверглись значительной переделке, а другие и вовсе были снесены. То, что стоит на этом месте сейчас, лишь в малой степени напоминает замысел Максимова, его сказочно красивый и в то же время вполне реалистический ансамбль, предназначенный для самого утилитарного использования. Вместе с тем стоит отметить, что некоторые здания, сохранившие облик первоначальной архитектуры Максимова, были использованы в начале 1990-х годов в качестве натурных декораций для фильма «Белые одежды», действие которого происходит в неком сельскохозяйственном институте под Ленинградом.

Разрабатывая чертежи проекта и осуществляя постройку зданий Конвоя в Царском Селе, замечая, как постепенно воплощаются в жизнь его замыслы, и ощущая высокую поддержку сверху и уважение непосредственных заказчиков, Максимов обретал чувство профессиональной свободы. Однако, несмотря на частые встречи с императором, своим главным заказчиком, он отказался от предложенного придворного звания, чтобы сохранить свою независимость.

 

 

Помимо работы над ансамблем зданий Конвоя Максимов постоянно получал различные дополнительные задания. Шла Первая мировая война, развивалась боевая техника, и авиация становилась все более грозным оружием. Императорская резиденция в Царском Селе перестала быть глубоким тылом, и для защиты ее с воздуха был организован особый Авиационный отряд. Для расселения летчиков и обслуживающего персонала Максимову поручили срочно построить городок из деревянных зданий в национальном стиле. Летом 1915 года городок был возведен. К сожалению, замечательный по своей сдержанной художественности ансамбль Авиационного городка сгорел в 1920-е годы.

Между тем количество заказов, поручаемых Максимову, постоянно росло. Для безопасности императора, наряду с Конвоем и Собственным полком была сформирована особая Железнодорожная часть, обеспечивавшая охрану царского поезда. Возникла идея отведения для Железнодорожного полка особой территории и ее застройки. В конце 1916 года он представил свой проект на высочайшее утверждение в виде панорамы «с птичьего полета».  Ансамбль был утвержден императором 30 декабря 1916 года, что заверено подписью дворцового коменданта В. Н. Воейкова. Через два месяца в ходе Февральской революции Воейкова объявили одной из самых одиозных фигур царского режима, и деловые бумаги дворцового коменданта были в порыве слепой ненависти по большей части уничтожены. От великолепного проекта ансамбля Железнодорожного полка осталось только панорамное изображение, план на рабочей синьке и несколько эскизов отдельных сооружений.

В графической манере Максимова отличительны точность рисунка, ювелирная изощренность орнаментации и высочайшее живописное мастерство. Соблюдая все условности архитектурной графики, он умел достигать в изображении проектируемых им объектов особого очарования. Рисунок он прокладывал карандашом и, не обводя тушью, расписывал темперой. В светах пользовался густой краской, иногда даже накладывая ее толстым слоем, чем добивался особого эффекта ярких вспышек. Прозрачность теней достигалась жидко разведенной краской, сквозь которую просвечивала основа. Второстепенные детали мастер иногда оставлял в карандашном рисунке. Широта градаций — от главных деталей, тщательно проработанных и прописанных со всей живописностью, до едва, намеком лишь данных несущественных деталей — создавала особую манеру подачи как бы сквозь увеличивающее стекло. В такой манере было что-то глубинно театральное, что, впрочем, являлось своеобразным знаком времени. Именно от театральных художников пошла новая манера графики, подхваченная затем книжными иллюстраторами и от них перешедшая к некоторым архитекторам.

Большинство проектируемых зданий Максимов изображает вместе с окружающим пейзажем. Причем ландшафт является у него не просто живописной кулисой, а играет существенную роль, создавая экологическое единство двух природ — естественной и искусственной («архитектура — вторая природа»). Природная среда на проектах Максимова всегда очень конкретна. Под Царским Селом это типичные перелески, характерные по цветовой гамме зеленые пространства и голубая ширь неба. Постоянно встречаются конкретные объекты, указывающие как бы точный адрес изображения: Египетские ворота (на перспективе ансамбля Конвоя), часть здания Конвоя (на проекте зданий двух рот Железнодорожного полка), Царский вокзал и поселок Авиационного отряда (на панораме Железнодорожного полка).

Незадолго до революции Максимов работал над проектом еще одного крупного ансамбля в Царском Селе. По семейному преданию, это был гостиничный комплекс, который  предназначался для размещения в нем иностранных правительственных делегаций.

 

 

Наконец, остановимся на последней подписанной работе, сделанной Максимовым также для Царского Села — проекте Триумфальных ворот у моста через реку Кузьминку. Максимов искренне верил в скорую победу и с энтузиазмом выполнил заказ на проектирование Триумфальной арки — для встречи воинов-победителей.

Царское Село в начале XX века стало опытным архитектурным полигоном, на котором по императорской воле отрабатывались эстетические и практические принципы возрождения национального зодчества.

Максимов трудился здесь с 1910 по 1917 год, многое построил, а еще больше запроектировал. В целом проекты заказанных Максимову ансамблей для северо-западной части Царского Села охватывали около 50 га. И если бы задуманное было осуществлено, то северная окраина царской резиденции обрела бы оригинальный, сугубо русский облик, впрочем никак не противоречивший классическому виду ансамбля Царского Села, украшенного знаменитыми историческими сооружениями Растрелли, Камерона, Кваренги, Стасова и других замечательных зодчих. Русские постройки начала XX века составляли особую, обособленную часть Царского Села, отнюдь не вступающую в противоречие с великим наследием прошлых веков.

В спор вступила сама история. Революционные события 1917 года и приход к власти большевиков сделали из тяги ко всему русскому жупел насильственной руссификации. На фоне химерических лозунгов об интернациональности все русское казалось зловредным. И большие (но вполне реальные) замыслы Максимова и других зодчих, разрабатывавших новую, еще не виданную и вместе с тем такую родную русскую архитектуру, оказались внезапно перечеркнутыми по политическим соображениям.

И все же Максимову удалось разработать и почти полностью осуществить еще одно замечательное сооружение. Высочайшее одобрение, которым пользовалось его творчество, позволило архитектору создать храм Святого Николая в Массандре (Крым). Санаторий возводили в простых и скромных формах. Императрица приняла постройку под свое покровительство. Кроме спальных и лечебных корпусов предпола¬галось воздвигнуть храм, посвященный святому Николаю — покровителю императора. Весной 1914 году первый корпус был готов. Государыня решила, что санаторный храм в отличие от скромных лечебных корпусов надо сделать более выразительным и привлекательным. Проект храма она и поручила разработать хорошо знакомому ей архитектору Максимову. Летом 1916 года приступили к строительству. К сожалению, от этой работы остались только фотографии. В советское время храм был закрыт, венчающая глава снесена вместе с барабаном, и весь его облик обезображен.

Но хорошие идеи не гибнут. В 1920-е годы в далеком Париже, на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа появился маленький храм Успения, весьма напоминающий постройку Максимова, хотя и построенный архитектором Альбертом Александровичем Бенуа. Нет фактов, чтобы достоверно уточнить, как и когда у А. А. Бенуа появилась идея этого храма, но существуют некоторые предположения на этот счет. Основная волна российской эмиграции прошла через Крым, где многие беженцы из центральных областей провели более года, прежде чем покинули Россию. Храм в Ялте (Массандре) был для многих особо близким, таким до боли русским среди остальной, очень разнообразной по стилевым особенностям архитектуры Южного побережья. Возможно, Бенуа зарисовал его сам в этот тяжелый момент расставания с родиной или видел позднее чьи-то зарисовки.

Окончание его строительства, инспирированного императрицей, намечалось на 1917 год и, естественно, не было завершено.Но прошло много лет, распался Советский Союз, и в начале 1990-х годов в Ялте, в поруганном здании храма Св. Николая вновь начались богослужения. В дальнейшем воздвигли барабан, а 22 мая 1998 года усилиями доброхотных пожертвователей был торжественно восстановлен купол. Недавно в крипте устроен небольшой пещерный храм, посвященный всем Новомученикам Российским.

Особо надо сказать о проектировании Максимовым деревянных церквей. Нет точных сведений — получал ли он подобные заказы, но среди оставшихся у его наследников материалов сохранилось несколько листов с проектами деревянных храмов и часовен. Все проекты свидетельствуют о серьезном, основательном знании Максимовым принципов и приемов русского деревянного зодчества, с которым он уже имел отличную практику при возведении Авиационного городка в Царском Селе.

Когда разразилась Февральская революция, Максимов остался не у дел. Все его работы финансировались по распоряжению Николая II из Кабинета Его Величества и с падением монархии были приостановлены. 5 мая 1917 года Главное управление по квартирному довольствованию войск предписало строительной комиссии по возведению зданий казарм Конвоя (к тому времени уже переименованного в Конвой верховного главнокомандующего) прекратить строительство. Максимов обратился в «бывший Кабинет Е. И. В.» с просьбой «уплатить ему обусловленное строительным комитетом вознаграждение за эскиз части предполагав¬шихся построек и за проект и смету постройки офицерского флигеля». Просьбу Максимова передали на рассмотрение в бывший Контроль бывшего Министерства императорского двора. Оттуда пришел длинный отказ, датированный 27 июня 1917 года и сформулированный по всем правилам бюрократической логики. В оплате архитектору отказали, перспектив на дальнейшую работу не оставалось. На глазах разрушалась вся до того стройная и, казалось, незыблемо прочная государственная система. Государь — его главный покровитель и вдохновитель — низложен и арестован.

Революция продолжалась, и восставшие вели себя все более агрессивно. Летом 1917 года Владимир Николаевич шел по улице. Его остановил солдат с винтовкой и потребовал часы. Максимову пришлось тут же отдать их. А тут еще генерал Л. Г. Корнилов потребовал отставки Временного правительства и послал воинские части на Петроград. Упреждая появление корниловцев, правительство превратило Царское Село в военный лагерь, недалеко от дома Максимовых установили пушки...

Каждую минуту мирный городок мог стать фронтом. Надо было спасать семью. Бросив квартиру со всей обстановкой и имуществом, мастерскую с инструментами и готовыми чертежами, захватив только носильные вещи и несколько самых дорогих для него чертежей, Максимов повез жену и детей на московский поезд. На вокзале царила паника. Их посадили в вагон только из жалости к маленьким детям. В Москве он оставил свои работы у друзей, и семья налегке двинулась в Нижний. Там погрузились на пароход, плывущий в Уфу. От Уфы было уже недалеко до Белебея, где после выхода на пенсию жил отец зодчего — старый учитель.

К нему недавно вернулся старший сын (брат архитектора), офицер, израненный в боях и уволенный из армии «в чистую». Владимир Николаевич снял домик по соседству. Вихрь революции только еще начинался, но уже безжалостно калечил судьбы людей, меняя в мгновение ока и их социальное положение, и материальное состояние. В Белебее Максимов и не пытался заниматься архитектурой. Максимов, обремененный большой семьей, вынужден был искать средства для ее содержания. В Белебее у него родилась дочка, семья стала сам-шесть. Он приобрел сорок ульев и намеревался заняться пчеловодством. Но затея не удалась. В Уфимской губернии появился Чапаев.

Оставаться до прихода красных было опасно, а для старшего брата, бывшего офицера, просто смертельно. Пришлось бежать в Сибирь. Семь лет интенсивной проектной и строительной деятельности сменились семью годами изгнания и вынужденного творческого простоя. Годы скитаний, долгая жизнь в теплушках беженских эшелонов… Сыпной тиф был страшным спутником Гражданской войны. Анна Александровна, жена Владимира Николаевича, заболела сыпным тифом в тяжелейшей форме. Врач сказал, что она не доживет до утра. Анна Александровна была сама безразлична к вопросам религии, а Владимир Николаевич всю ночь дерзновенно молился, «требуя» продления жизни жене: не для себя, не для детей (а их было четверо, из них младшей всего год), но для приведения ее к православной вере, к Богу. Молитва была услышана. Под утро Владимир Николаевич разбудил старшую дочь и сказал, что на его дерзновенную молитву обещано, что жена будет жива. Анна Александровна прожила до глубокой старости и скончалась православной христианкой. Максимов остался верен слову, данному Богу, и никогда более не прикасался к жене.

Вряд ли молодой, еще не доживший до 40 лет зодчий забыл об архитектуре. Его дети говорили, что он исполнял обязанности архитектора Омска в колчаковский период. Трудно поверить в эту версию… Архитектор города занимается в основном административной деятельностью, что совершенно не подходило для склада ума и характера Максимова. Но он был нищим беженцем, а надо было кормить семью — жену и четырех детей. И он добывал деньги разными трудами, благо владел многими ремеслами..

Окончилась Гражданская война, и появилась возможность вернуться домой. Но где был их дом? В Царском Селе все знали Максимова как архитектора, работавшего по заказу Николая II. Против постоянного местожительства в Белебее, где они прожили год рядом с родителями зодчего, возражала жена — не сложились отношения со свекровью. Она предложила поселиться рядом со своими родственниками, жившими в деревне Сарпово Московской губернии, неподалеку от Клина. В конце XIX века великий русский химик Д. И. Менделеев приобрел там небольшое имение. Рядом продавался еще участок, который ученый посоветовал купить мужу своей племянницы, у них было много детей. Одна из дочек этой племянницы Менделеева и стала женой Максимова. Сюда-то и направились они из Сибири.

Поселившись в Сарпове, Максимов рискнул съездить на родное пепелище в Царское Село. Увы, это было действительно пепелище...

Царское переименовали в Детское. Брошенная квартира была давно разворована, теперь в ней жил дворник. Пропажа бытовых вещей не очень огорчила зодчего — годы революции приучили к стоицизму. Его более взволновало исчезновение оставленных в мастерской богатых запасов красок, бумаги, кистей и чертежных инструментов лучших фирм мира. Все эти вещи имели огромную товарную стоимость, особенно теперь, в условиях торговой блокады Советской России. Понятно, что их украли для продажи. Но исчезли также все чертежи вплоть до студенческих работ, выполненных еще в академии. Они-то кому могли понадобиться? Дворник, знакомый Максимову много лет, пробормотал что-то вроде: «Взяли известные Вам лица», — но уточнять не стал.

Архитектурные чертежи — всего лишь первые идеи зодчего, которые затем надо воплощать в реальные сооружения. И эти идеи были похищены! Об этом эпизоде жизни Владимира Николаевича его дочери рассказывали мне в 1980-х годах с дрожью в голосе. Но прошло еще десять лет, и в ходе дальнейшего изучения архитектурного творчества Максимова выяснилось, что никакого похищения не было.

Весь массив чертежей, находившихся в 1917 году в мастерской Максимова, хранится в Музее-заповеднике «Царское Село». Этот музей был образован в 1918 году, первоначально как своеобразный консорциум музеев отдельных дворцов. Хранителем музея Александровского дворца назначили тогда архитектора и художника Всеволода Ивановича Яковлева, сотоварища Максимова по Академии художеств. В 1912 году оба они окончили академию, и Яковлев также работал в Царском Селе, где построил офицерский корпус лейб-гвардии 4-го Стрелкового полка. После революции не имея строительной практики, он увлеченно занимался историей архитектуры. Яковлев ясно понимал высокую художественную значимость развивавшегося в Царском Селе в начале XX века русского национального направления и как музейный работник приложил большие усилия, чтобы собрать весь проектный материал, находившийся у зодчих, трудившихся в Царском Селе. Он попросил чертежи у архитекторов С. А. Данини, С. Ю. Сидорчука и других. Зашел в покинутую хозяином, но хорошо знакомую ему квартиру Максимова и перенес оттуда все чертежи в хранилище нового музея. Там они и находятся в отличном состоянии, часть даже была отреставрирована. Но Максимов так до конца жизни и не узнал о судьбе своего творческого наследия. Он опасался идти и расспрашивать — где и у кого находятся чертежи, одобренные в свое время императором. Визит зодчего на свое старое пепелище был очень краток и анонимен. Дворник завернул оставшуюся в квартире швейную машинку в оконные занавески, и с этим небольшим грузом Максимов вернулся в Сарпово. Обустраивать жизнь надо было с нуля.

Это были годы, когда небывалый голод потряс страну. Правительство издало декрет об изъятии церковных ценностей. В секретном письме Ленин разъяснил свой провокационный замысел: «покончить с попами». Развернули кампанию против патриарха Тихона, создали «обновленческую церковь». В то смутное время в Церкви возникали течения, претендовавшие на «спасительную новизну» и «подлинную истинность». Образовалось течение так называемой Истинно Православной церкви. Максимов примкнул к нему.

Жена и дети Максимова занимались в Сарпове сельским хозяйством, а сам глава семейства ездил в Москву на заработки: искал мелкие заказы у частных лиц. Поступать работать архитектором на государственную службу он не хотел. Безнравственность идей новой большевистской власти была ему абсолютно ясна. Первое время его дети ходили в сельскую школу. Однако вскоре Максимов понял, что система советского образования на всех ее ступенях насквозь проникнута криво и косо пропагандируемыми коммунистическими идеями, лживость которых была очевидна для него — человека с кристально чистой душой. И тогда было принято решение: единственный способ избежать заразы — не прикасаться к ней. Своим детям — а у него было три дочери и сын — он сказал: «Вы в советскую школу не ходите, мы будем учить вас сами». Оба родителя обучали детей дома: отец — искусству и архитектуре, мать — общеобразовательным предметам. В условиях домашнего воспитания дети получили отличную подготовку. Все три дочери стали признанными художницами, а сын — хорошим зодчим, автором многих проектов и построек. Он был принят в члены Союза архитекторов, для вступления в который требуется как диплом о высшем образовании, так и большие творческие достижения. Смотрю анкету члена Союза архитекторов Арсения Владимировича Максимова. В графе «образование» записано — «архитектор-практик». Уроки отца вполне заменили ему высшее учебное заведение.

С началом НЭПа Максимов стал получать заказы на изготовление разных изделий, благо он с детства знал много ремесел. С деньгами стало немного легче. Однако жизнь в Сарпове осложнялась все усиливавшимся подозрительным отношением местных властей к «родственникам помещика». В 1924 году к Максимовым пришли с обыском. Главы семьи не было дома, и у жены взяли подписку, что после его возвращения она немедленно известит сельсовет. Тут же одна из дочерей бросилась в Москву, предупредить отца. Тот поехал в другой район Московской области и на Москва-реке, неподалеку от Раменского, снял в деревне Синьково половину избы. Семья быстро перебралась на новое место.

Затем последовала революция, Гражданская война и сопровождавшая ее разруха. Построенный по проекту Максимова, удобный и экономичный дом семьи (сохранившийся до настоящего времени) понравился ряду лиц, и Владимир Николаевич получил еще несколько заказов, в том же поселке и в соседних селах. Он вновь почувствовал себя зодчим. Но на государственную службу Максимов поступать не хотел, ограничиваясь лишь частными заказами.

После Октябрьского переворота для всей русской архитектуры наступила трудная пора. Мастера, придерживавшиеся русского национального пути в архитектуре — И. Е. Бондаренко, С. С. Кричинский, В. Н. Максимов, В. А. Покровский и многие другие, вынуждены были полностью прекратить свою творческую деятельность. Лишь А. В. Щусев продолжил работу в архитектуре, заплатив за это отказом от былой приверженности русскому национальному направлению.

Постепенно к Максимову возвращалась уверенная манера мастера архитектуры. Сохранилась серия его проектов дач для артистов Большого театра — оригинальных и красивых двухэтажных вилл, отчасти схожих между собой в общем планировочном решении, но совершенно разных по внешнему облику. Каждый их проектов отличался изяществом замысла и блеском графического исполнения. Но эти великолепные проекты остались нереализованными потому, что Максимов по-прежнему был для советской власти «нежелательным элементом».

Преодолевая свою творческую неудовлетворенность, он находил моральное утешение в посещении церкви и беседах с духовными лицами, верными православию. Тихие радости духовного общения казались коммунистам преступными. Вторая пятилетка, начавшаяся в 1932 году, была объявлена «пятилеткой сплошного безбожия». В первую же весну О ГПУ провело операцию «пасхальный набор»: арестовало большую группу священнослужителей и их паству. Ночью 14 апреля 1932 года пришли в дом Максимовых с обыском, перевернули всё, но в первую очередь интересовались драгоценностями. Не найдя ничего ценного, конфисковали нательные кресты и арестовали самого Владимира Николаевича и его девятнадцатилетнего сына. Ордер на арест был выписан и на сестру архитектора, но незадолго до этого она трагически погибла под поездом.

Владимир Николаевич не поддался пыткам многочасовых допросов. Он смиренно вел себя со следователями и непрестанно молился. Пораженный стойкостью Максимова и заметив беззвучное движение его губ, следователь вскричал: «Вы пытаетесь гипнотизировать меня!». Так называемое «обвинительное заключение», которое было предъявлено всем участникам этого странного процесса, не имело ничего схожего с юридическими нормами судопроизводства. Сфальсифицированное заключение обвинило всех арестованных в принадлежности к контрреволюционной организации Истинно Православной церкви. Суда не было, ограничились протоколом Особого совещания при Коллегии ОГПУ, подписанным 7 июля 1932 года.
«Постановили:...
9. Максимова Владимира Николаевича — заключить в концлагерь сроком на три года с 15.4.1932 г.».

Лагерь, в который поместили В. Н. Максимова, находился неподалеку от Кеми. Пожилой и больной человек не годился для работы на лесоповале. Ему определили работу «полегче»: поставили отапливать теплицу, в которой выращивали овощи для начальства.  Двуручной пилой, в одиночку, Максимов заготавливал дрова и поддерживал постоянный огонь. Старику было жалко растений, жизнь которых в теплице зависела от его неустанной работы.

Скоро наступила суровая зима с полярной ночью. Силы совершенно оставили глубоко больного человека. Он попал в лазарет, где больным давали триста граммов хлеба на день. 22 февраля 1933 года местная комиссия ОГПУ постановила: «Максимова Владимира Николаевича досрочно освободить, лишив права проживания в 12 городах Уральской области и местности, из коей был выслан». Арестовали его в Московской области, и возвращение туда было теперь для него невозможно. Максимов был отнесен к категории лиц, которым разрешалось проживать в зоне, определенной для всяких «недобитых», нежелательных элементов.

Он поселился в Муроме, древнем городе со старинными храмами. Деньги же он зарабатывал изготовлением примитивных светильников: в глухой провинции и таких не хватало. Действовала карточная система, ссыльному полагался минимальный паек. Родные изредка слали ему посылки с хлебом.

Этот скромный, но стойкий подвижник сумел воспитать в своих дочерях такую же нравственную стойкость и приверженность к православным устоям. А вот судьба сына сложилась по-другому. Единственный сын, на которого он обращал больше всего внимания, надеясь воспитать наследника и продолжателя своего дела, был арестован вместе с отцом. Осужден он был по обычной для того времени формулировке — «как сын своего отца». Этапировали его, разумеется, отдельно от отца, в другой — Норильский — лагерь, где сумели быстро «перековать». После отбытия трехлетнего срока он получил разрешение вернуться домой и поступил служащим в архитектурную мастерскую по проектированию канала Волга—Москва. Как больно было старому зодчему видеть родного сына в форме тех, кто пытал и мучил. Да, к сожалению, это так. В семейном альбоме Максимовых я нашел фотографию Арсения, облаченного в габардиновую гимнастерку, с довольной и счастливой ухмылкой позирующего перед аппаратом.

Видимо, он привлек отца к участию в проектах по линии НКВД. Ведь Арсений не имел настоящего архитектурного образования и знал только то, чему успел научить его отец до ареста, когда ему не было еще и двадцати лет. Чтобы удержаться на должности хотя бы младшего архитектора, он упросил отца также включиться в эту работу. Максимов-старший, из любви к сыну, с болью в сердце согласился стать привлеченным, но не вольнонаемным архитектором. Вот почему В. Н. Максимов, никогда не работавший ни на одну советскую организацию, вдруг во второй половине 1930-х годов стал выполнять задания страшного карательного ведомства.

Освобожденный из лагерей ГУЛАГа, он жил в Муроме, потом в Егорьевске, Зарайске… Сменялись маленькие города, где ссыльный обязан был регулярно отмечать в милиции свое пребывание. Деньги он зарабатывал всякими поделками, а не как архитектор. Только после возвращения сына и устройства его в проектную мастерскую канала, подчинявшуюся НКВД — ведомству, которому были поручены крупнейшие гидротехнические работы в Советском Союзе, Максимов фактически вынужден был вернуться к своей профессии.

Для канала Волга—Москва В. Н. Максимов выполнил несколько эскизов архитектурного оформления шлюзов.  Для Главного управления шоссейными дорогами (Гушосдор НКВД) он довольно долго работал над архитектурным оформлением шоссе Минск—Москва.  Наконец, имеются фотографии с трех больших перспектив В. Н. Максимова, изображающих Углический, Рыбинский и Шекснинский гидроузлы.

В целом обрисовывается довольно обширный круг работ зодчего для ведомства, к которому он не мог питать никакой симпатии, но вынужден был подчиняться. Вместе с тем, как правило, за работы платили в три-четыре раза меньше действующих расценок. Владимир Николаевич прошел лагеря, ссылку, но сохранил человеческое достоинство и православное смирение. Пребывание в семейной кругу было недолгим. Проектирование волжских гидроузлов велось в обстановке строжайшей секретности в городе Дмитрове. Поэтому Владимира Николаевича принудили поселиться неподалеку в Талдомском районе. Там находился знаменитый фарфоровый завод, где Максимов надеялся познакомиться с художниками и обрести среду, в которой можно хотя бы поговорить об искусстве.

Но через год началась война. Стремительное наступление немцев осенью 1941 года на Москву испугало дочерей. Воспользовавшись всеобщей паникой, они тайно вывезли из Вербилок — можно сказать выкрали и спрятали своего поднадзорного отца. Появление любого постороннего у калитки вызывало волну страха. Завели собаку, и под предлогом, что надо привязать злого пса, задерживали чужих у ограды, переводя тем временем немощного старика в подвал или на чердак. К тому времени он уже тяжко страдал от нейродермита (псориаза) — следствия всех душевных потрясений и физических невзгод.

17 декабря 1942 года Владимир Николаевич тихо скончался на руках жены и дочерей. Рядом не было никого, кто бы помог вынести гроб с телом, и пришлось просить солдат из соседнего госпиталя. Они поставили гроб на дровни и тут же удалились. Вдова с дочками шли за санями в полном одиночестве. Сосед-инвалид вышел только к калитке… Примечательно, что по кладбищу гроб с телом несли всего двое — дочь Елена и возчик, почти не ощущая тяжести ноши. Дочери не видели никого, но убеждены, что отца провожали души всех, кто его любил и почитал за доброту и сердечную отзывчивость. Похоронили его на Раменском кладбище. Скромный деревянный крест отмечает место его последнего упокоения.

Старшая дочь Владимира Николаевича Ирина была в это время в эвакуации и в вечер кончины отца шла по берегу Волги. Внезапно, в разрыве облаков, она увидела огромную падающую звезду, ее пронзила внезапная мысль: «Папа умер».

Душа отца не оставляла без опеки дочерей. Война продолжалась,..

После XX съезда КПСС в стране началась кампания по восстановлению честных имен — жертв необоснованных репрессий. Из прокурорского надзора к дочерям Максимова обратились с предложением возбудить ходатайство о реабилитации отца и снятии с него ложного обвинения. Они отказались:
— Отец был обвинен в принадлежности к Православной церкви, и он действительно был глубоко верующим православным человеком. Мы гордимся этим и не можем просить снять с него такое обвинение.
Так и в наших сердцах Владимир Николаевич Максимов остается великим образцом православной веры.

* * *

Творчество Владимира Николаевича Максимова, наиболее ярко проявившееся в 10-е годы XX века, долго оставалось неизвестным историкам отечественной архитектуры. Русское национальное зодчество XX века было насильственно вычеркнуто из нашей истории после прихода большевиков к власти.  Многие видные мастера терялись перед бешеным напором революционеров. Как только советская власть стабилизировалась и упрочилась, ей понадобилась другая культура — с идеями простыми, легко воспринимаемыми или давно осевшими в памяти народа. Для этого в музыке лучше всего подходил песенный жанр с короткой примитивной мелодией в ритме марша и рифмованными лозунгами текста. В архитектуре обратились к традициям классицизма с их пафосом величия государственной мощи. Другие направления зодчества начала XX века — модерн с его обостренной индивидуальностью и русский стиль с его обращением к исконно национальным, традиционно православным формам — казались настолько непримиримыми, что долгие годы абсолютно игнорировались в истории советской архитектуры. Только в конце XX века усилиями Е. А. Борисовой, Б. М. Кирикова, Е. И. Кириченко, В. Г. Лисовского и других появились объективные работы об этом времени. Но и до сих пор наши знания о мастерах русского национального стиля в архитектуре весьма недостаточны. Разными путями познается правда. О Владимире Николаевиче Максимове мы узнали только благодаря его детям, бережно сохранившим отцовские чертежи и устные предания о его деятельности, которая, безусловно, развила и приумножила славу русского зодчества.

 

Использованнная литература и документы:

  • Архив Петербургского отделения Института истории материальной культуры, ф. ИАК, 1911 г., д. 93, где находятся фотографии с чертежей про¬екта В. Н. Максимова реставрации Михайловской церкви: «Продольный разрез и северный фасад», «Поперечный разрез, план и восточный фасад», «Общий вид». Последний лист опубликован А. С. Щенковым в кн.: Памят¬ники архитектуры в дореволюционной России. М., 2002. С. 323.
  • Архитектурно-художественный еженедельник за 1916 г. № 7. С. 97—99, о разработке Сидорчуком Семеном Юлиановичем, гражданским инженером, инженером по канализации Царского Села, в 1912 году проекта Государевой Ратной палаты (построено к 1916 г.), в номере основное внимание уделено отоплению и вентиляции здания.
  • Архитектурно-художественный еженедельник. 1919. № 15. С. 184.
  • Бердяев НА. Самопознание. М., 1990. С. 57.
  • Борисова Е. А. Неорусский стиль в русской архитектуре предреволюционных лет // Из истории русского искусства второй половины XIX — начала XX века. М., 1978. С. 62.
  • Грабарь И. П. П. Покрышкин // Среди коллекционеров. 1922. № 3. С. 33.
  • Гримм Д. И. Памятники христианской архитектуры в Грузии и Армении. СПб., 1859-1865. Вып. 1-12.
  • Дипломный проект В. Н. Максимова хранится в Научно-исследовательском музее Российской академии художеств. План здания и вид главного фасада опубликованы в «Ежегоднике общества архитекторов-художников» (СПб., 1912. Вып. 7. С. 178).
  • Ежегодник общества архитекторов-художников. СПб., 1912. Вып. 7. С. 173.
  • Зодчий. 1909. Альбом. Л. 58, 59.Г. Л. Отчетная выставка работ учащихся в Императорской Академии художеств // Зодчий. 1909. № 49. С. 501.
  • Зодчий. 1916. № 51. С. 18.
  • Известия Императорской археологической комиссии. СПб., 1912. Вып. 44. С. 68.
  • Исаченко В. Г., Кириков Б. М., Федоров С. Г., Гинзбург А. М. Архитекторы-строители Петербурга-Петрограда начала XX века. Л., 1982, С. 92.
  • Кириченко Е. И. Русский стиль. М., 1997. С. 289.
  • Кондаков С. Н. Юбилейный справочник Имп. Академии художеств. 1764— 1914. Пг., 1915. Т. 2. Часть биографическая. С. 355.
  • Ломан Ю. Д. Воспоминания крестника императрицы (автобиографические записки) // СПб фонд культуры. Программа «Храм». Вып. 7. СПб., 1994. С. 47.
  • Ольденбург С. С. Царствование Николая II. М., 2003. С. 694-695.
  • Памъятнки Украни // Памятники градостроительства и архитектуры Украинской ССР. Киев, 1985. Т. 2. С. 153-154.
  • Переписка Н. и А. Романовых. Т. 4. М.; Л., 1926. С. 406.
  • Петин С. Собственный Его Императорского Величества Конвой. СПб., 1911.
  • ГНИМА, Р1-а11787 (Почаев).
  • Известия Имп. Археологической комиссии. СПб., 1909. Вып. 32. С. 2—4.
  • РГВИА, ф. 349, оп. 43, д. 1397, 1398, 1400.
  • РГВИА, ф. 892, on. 1, д.314. Л. 321-323, д. 447. Л. 108-109.
  • РГВИА, ф. 5880, оп. 2, д. 10, 11, 12, 53, 114 об.
  • РГВИА, ф. 970. оп. 3, д.1847. Л. 1, 8, 15, 24, 40-41,  д. 2183.
  • РГИА, ф. 482, оп. 6, д. 722. Л. 40-41.
  • РГИА, ф. 487, оп. 6, д. 2922. Л. 20.
  • РГИА, ф. 489, on. 1, д. 6 «Дело строительного комитета по сооружению церкви для Конвоя и Сводного полка». Л. 232-235, 244, 420, 816-847.
  • РГИА, ф. 489, on. 1, д. 101. Л. 1.
  • РГИА, ф. 525, оп. 3/2, д. 368, 369, 370. Малеин Николай Иустинович, гражданский инженер (1882-1952). Окончил ПИГИ в 1908. Служил архитектором Балтийского завода и занимался в основном промышленными сооружениями.
  • РГИА, ф. 789, оп. 13, д. 13. Л. 12, 20, 33-34, 38, 68
  • РГИА, ф. 789, оп. 13, д. 127. Л. 92, 117
  • ЦАФСБ РФ, N Р-39811, Т. 3. Л. 98., Л. 292, Л. 300.
  • Фототека ГНИМА, КП нвф 554/1-90.

 



 Источник:

  • А.Ф. Крашенинников. В.Н. Максимов. Зодчий русского национального стиля.1882-1942.М.Совпдение, 2006. — 176 с., ил. 

 

Рейтинг: +2 Голосов: 2 8661 просмотр
Комментарии (1)
Makarov # 27 июня 2017 в 23:30 +1
очень интересно! Спасибо!