Навигатор по сайту Туристу Энциклопедия Царского Cела Клубы Форумы Доска объявлений


Авторизация
Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?

Пунин Николай Николаевич (1888-1953)

искусствовед, педагог, музейный работник, выпускник Императорской Николаевской Царскосельской гимназии 1907 года (серебряная медаль).

Семейный альбом Пуниных

 

В начале XX в. семья военного врача Николая Михайловича Пунина жила в Царском Селе в доме Малышева на углу Оранжерейной и Средней улиц. К началу 1900-х годов глава семьи — Николай Михайлович, благодаря обширной клиентуре, добился некоторого материального благополучия, и семья стала жить зимой в Царском Селе, а летом, на даче в Павловске.

В дневнике1 (запись 1925 года, с. 235) старший сын Пуниных, Николай, с ностальгией вспоминал детали их царскосельского быта 1910 года:

«По Средней, мимо дома, где мы жили, ежедневно почти в четыре часа проезжала царица с детьми в широкой коляске парой в дышле (русская упряжка) с толстом кучером, на мягкой груди которого пестрела цветная колодка с медалями.

Все дома знакомы, и знакома былая жизнь в этих домах: лакеи, отворявшие двери, лестницы, устланные красными бархатными дорожками, сени, парадные комнаты, будуары; знакомы шаги и звон сабель и шпор; лысины, подставленные для поцелуев; дети в шароварах и куртках, обшитых каракулем, в каракулевых же шапочках или в красных шапочках школы Левицкой, с гувернантками и гувернерами; и другая жизнь: гимназисты в голубых фуражках и с голубыми  кашне, выдернутыми из-под светло-серого пальто. <...> заспанная горничная без наколки и фартучка; столовая, где на этажерке стоял холодный чай и бутерброды».

«Мы живем в Царском Селе на Средней улице, дом Малышевых, Я буду писать, как бы рассматривая все отсюда, вот с этого скрипучего плетеного кресла перед письменным столом. Прежде всего, наша комната невелика, 6—7 шагов в длину и почти столько же в ширину.

Передо мной небольшой раскрытый ломберный стол, покрытый красным сукном, кое—где закапанным чернилами. На самом краю стола в малиновой полированной рамке с бронзовыми украшениями портрет Кнута Гамсуна: дикое, трепаное лицо с глазами, пристально уставившимися сквозь пенсне в черной оправе; к портрету с задней стороны приделано перо из хвоста павлина, будто бы напоминающее мне зеленые птичьи перья Эдварды. Огарок свечи, сапожный крючок, кусочек сургуча, трубка для курения, оторванные пуговицы, синдетикон, рядом коробка с флаконом духов сирени.

Направо и налево от этой тетрадки, в которой я теперь пишу, лежат кипы книг, самых разнообразных, которые я почти случайно теперь читаю или намереваюсь прочесть. Вот греческая грамматика, «Книга о русских поэтах последнего десятилетия», М. Гофмана, «Иоанн» Зудермана, а вот слева: Ксенофонт -текст, комментарии и подстрочник греческий словарь, Метерлинк «Разум цветов» и драмы, второй том «Войны и мира», опять греческая грамматика, Пьер Лота, изречения Ларошфуко, Бьернстенли Бьернсон, «Анабасис» лейпцигское издание.

Далее слева лежащая спичечница из такого же светлого металла, как и чернильница и большая выпуклая лампа с горельефами лиц водяных, раскрывших рты. В лампе горит керосин желтоватым светом под абажура из зеленой папки, собственноручно обшитой голубой шелковой бахромой… А на самом углу, прислоненный к вазе, ко­торую я не вижу, портрет Ницше — развенчанного, великого и ушедшего… две фотографические карточки под толстым с золо­ченой каймой стеклом: моя родная мама — неинтересное, хо­рошенькое лицо с локонами на лбу и печальная, здесь почему-то очень печальная, Нюра Ритова с раскрытой книгой в руках. Вот мой маленький письменный стол и все его принадлежности, ес­ли не считать совершенно случайных, которые могут исчезнуть через минуту..."


Первые записи в дневнике Николая Пунина относятся к июню 1904 года, когда шестнадцатилетиий Коля перешел в VI класс Николаевской гимназии

 

 

Пунин Николай- гимназист. Архив Каминской А.Г.

 

В гимназии так же учились его братья АлександрЛеонид и Лев.

В это время будущий блестящий искусствовед уже интересовался различными областями искусста. Он посещал симфонические концерты, проходившие в здании Павловского вокзала, писал пьесы для домашнего театра, участвовал в оркестре балалаечников, писал рецензии на постановки и игру актеров любительского театра, увлекался живописью и философией (штудировал Шопенгауэра и Ницше), изучал биофафии великих людей. Одно время в круг его интересов входила астрономия2, но в ней Николая, в основном, интересовали биографии знаменитых астрономов и философские аспекты науки.

Он много читал, с увлечением писал сочинения, не только на заданную в гимназии, но и на самостоятельно выбранную тему. Вначале Николай получал за них сплошные «неуды», поскольку не был в ладах ни со стилем, ни с правописанием. Но вскоре, благодаря упорной работе, получил первую пятерку за сочинение «Осень в Царском Селе».

В гимназии близко дружил с Александром Бородиным, который закончил гимназию в 1904 году сзолотой медалью, а затем вернулся в гимназию преподавать русский язык (1910-1917) и позже.

В февральских номерах литературного школьного журнала «Юный труд» за 1907 год опубликованы два рассказа на темы русско-японской войны, подписанные загадочным псевдонимом «+++•». Автор, который на самом деле никогда не участвовал в сражениях, сумел передать томящее ожидание боя, сделал его героев живыми людьми. По мнению внучки Николая Николаевича, Анны Генриховны Каминской, эти рассказы с большой долей вероятности принадлежат перу Н. Н. Пунина, они близки по стилистике к его ранним произведениям. Известно, что Николай искренне переживал ход русско-японской войны3, в юности им была написана повесть на эту тему, поэтому предположение об авторстве рассказов имеет под собой серьезное основание.

События революции 1905 года не обошли стороной Николаевскую гимназию.  Гимназисты участвовали в уличных манифестациях, учиняли обструкции, предъявляли директору И.Ф. Анненскому петиции с требованиями, в случае невыполнения которых, угрожали начать забастовку. Одним из лидеров «гимназического сопротивления» был ученик шестого класса Николай Пунин.

В 40-й день со дня Кровавого воскресенья депутация учеников пришла к директору Анненскому с просьбой отслужить панихиду в гимназической церкви по жертвам 9 января. «В числе депутатов был и я. И.Ф. Ан<ненский> принял нас с холодной брезгливостью и, разумеется, отказал. Я долго потом не мог простить ему этой холодной брезгливости. В ответ на его отказ, мы на каждом приеме пели хором: „вечная память"», — вспоминал Н. Пунин4.

 

Гимназист-«реводюционер» Николай Пунин. Романтический настрой юноши выдают накинутая на одно плечо шинель и портрет Вагнера у пояса. Царское Село. Около 1906 г. Архив О. А. Хорошиловой



Осенью 1905 года, после провозглашения Манифеста5, ученики получили право проводить собрания, которые стали неотъемлемой частью гимназической жизни. Были созданы «Организация Сопротивления» и товарищеский суд. Николай пишет в дневнике, что поначалу он не был в фаворе, но на одном из собраний выступил с речью, заранее не зная на чьей стороне будет выступать — «левых» или «правых»! Его горячая и страстная речь, во время которой он под влиянием момента выступил за «левых», сделала его популярным в среде гимназистов.

Н. Пунин стал одним из лидеров гимназистов — организовывал различные круж ки и комитеты, через брата6 готовился возглавить движение во 2-м кадетском корпусе, подготавливал забастовку.

4 ноября 1905 года старшеклассники устроили «химическую обструкцию», из-за чего занятия пришлось прервать на несколько часов: «То там, то тут на уроках лопались с треском электрические лампочки, специально приносимые из дому для этой цели. Девятым валом гимназического мятежа были „химическая обструкция" (так это тогда называлось); в коридорах стоял сизый туман и нестерпимо пахло серой», — вспоминал Дмитрий Кленовский (1952). Срочно созванный педагогический совет исключил семерых учеников, включая Н. Пунина, из гимназии, отмечая их нервные и возбужденные темпераменты7.

В это же время начальник 2-го кадетского корпуса, узнав о брожении среди кадетов, грозил исключить брата Леонида. В семье Пуниных разразилась драма.Отец братьев, Николай Михайлович, со слезами на глазах просил старшего сына порвать с зачинщиками беспорядков. Очевидно, ситуацию удалось уладить, Николай и Леонид учебу не прервали, но, как пишет Н. Пунин, когда гимназию вновь открыли (11 ноября), он стал другим, и хотя иногда еще вращался среди «левых», но никогда уже более не играл роль вожака.

 

Лев Аренс, Николай Пунин и Евгений Полетаев в Царском Селе перед Адмиралтейством. 1912

 

В Екатерининском парке, в здании Адмиралтейства была служебная квартира Е.И. Аренса, отца Льва Аренса, который учился вместе с бартьями Пуниными в Николаевской гимназии.  Романтический облик дома и, главное, присутствие здесь трех очаровательных дочерей генерала Арсеса — Веры, Зои, Анны, образованных, интересующиеся литературой, музыкой и театром, сделали Адмиралтейство местом встреч, бесед и развлечений царскосельской молодежи, назвавшей его «Салон науки искусств».

Приходил сюда и Николай Пунин.

 

 

23 июня 1913 года Н. Н. Пунин писал:

«Только что вернулся из Адмиралтейства и бесконечно грустное настроение. Вышел на «Праще» на озеро, закатывалось солнце, Адмиралтейство было огненным, были, как иглы, раскаленные стволы сосен. Объехал вокруг острова, вокруг Шквала, один; первый раз было грустно как бы до боли и первый раз не хотелось грусти, уйти бы куда-нибудь, потому что это ужасно, что все проходит. Потом прошел по пустым комнатам дома, снял шляпу в гостиной из благоговения, постоял, подумал, не хватало подойти к роялю и взять какую-нибудь ноту. В сущности, я ничего не думал, ничего не вспоминал, но было сиротливо, как матери после смерти детей, как мужу, от которого ушла жена...»

 

 

В семейном архиве Пуниных сохранилась любительская фотография масленичного маскарада в Адмиралтействе. Кто-то в турецкой чалме, кто-то в костюме восточного звездочета. Все молоды и веселы, и на дворе 1913 год. В пестрой толпе можно различить сестер Аренс и братьев Пуниных. И даже, кажется, Николая Гумилева.

Ахматовой не было на том маскараде, да и в доме Аренсов она была лишь раз, в 1910 году. Но судьба, впоследствии, свяжет Николая Пунина с двумя Аннами — Аренс и Ахматовой, семейными отношениями. Он познакомится с Ахматовой, когда она будет женой Гумилева. Тогда, в 1910-х годах это знакомство ни к чему не привело: Ахматова была замужем за Гумилевым, Пунин женат на А.Е. Аренс Кроме того, Ахматова крайне не нравилась Пунину, он считал ее "костлявой, с большим носом".

А пока Николай — студент Петербургского университета.

После окончания гимназии Николай Пунин учился на историко-филологическом факультете Петербургского университета, который закончил в 1914 году по специальности истории искусств у профессора Д. В. Айналова. Еще студентом он работал в отделе древне-русского искусства Русского музея, опубликовал в журнале «Аполлон» свою первую статью «К проблеме византийского искусства».

«Русская икона» ~ тематический альманах, предпринятый С.К.Маковским. Пунин был секретарем редакции и опубликовал в альманахе несколько работ. После трех выпусков издание пре­кратило существование в связи с начавшейся войной.

Н.Н.Пунин  - А.Е.Аренс, конец июля 1914 года:

"Дорогая, родная моя Галочка, получил сегодня твое письмо, был чрезвычайно рад и утешен, т.к. не покидает меня дурное настроение… Вчера были при­званы ратники ополчения первого разряда и мы, ратники опол­чения второго разряда, которые добровольно желают. Сразу ме­ня охватило неодолимое желание идти. Представил я себе, как ты будешь сестрой, я ополченцем, ну и т.д.; к вечеру же, как устал, начались сомнения — для чего, да к чему, да что я буду делать, да что мне Россия и тому подобные позорные мысли. Од­нако сегодня поехал в университет по воинскому присутствию. Узнал, что меня, а также и Сашу призовут 1 августа, не зависи­мо ни от каких отсрочек, экзамен Саше держать не дадут — ну, я и отложил до 1 -го ~ если призовут и забракуют, пойду в опол­чение. Не могу только сидеть дома и болтать вздор о войне...

..Вчера я обратился к папе со словами, как он относится к тому, чтобы я пошел санитаром в Красный Крест, он сказал: «Благословляю тебя на это»,- и согласился дать мне денег, ес­ли надо. В музее место останется без всяких разговоров за мной. Завтра я поеду узнать о приеме санитаров. Теперь, если ты не сможешь идти из-за папы или мамы (словом, не по своему же­ланию) на войну, я никуда не пойду. Вообще же не буду вовсе стремиться в действующую армию, так как воспоминание о Ниц­ше, который был в Красном Кресте, и о страданиях, которые я хочу изучить и понять - единственно мною руководят."

Николай, единственный из четырех братьев Пуниных, который не стал профессиональным военным и не участвовал в I Мировой войне, на которой погиб его старший брат- Леонид Пунин.

 

Два брата, Николай и Леонид Пунины, философствуют о войне. Павловск. Июнь 1915 г. Архив О. А. Хорошиловой ©

 

21 октября 1914 года в Царском Селе состоялось 3-е заседание Цеха Поэтов у Гумилёва и Ахматовой.

 

 

Н.Н. Пунин сделал запись в дневнике о встрече с А.А. Ахматовой: «Сегодня возвращался из Петрограда с А.Ахматовой. В чер­ном котиковом пальто с меховым воротником и манжетами, в черной бархатной шляпе — она странна и стройна, худая, блед­ная, бессмертная и мистическая. У нее длинное лицо с хорошо выраженным подбородком, губы тонкие и больные, и немного провалившиеся, как у старухи или покойницы; у нее сильно раз­витые скулы и особенный нос с горбом, словно сломанный, как у Микеланджело; серые глаза, быстрые, но недоумевающие, ос­танавливающиеся с глупым ожиданием или вопросом, ее руки тонки и изящны, но ее фигура — фигура истерички; говорят, в молодости она могла сгибаться так, что голова приходилась ме­жду ног. Из-под шляпы пробивалась прядь черных волос; я ее слушал с восхищением, так как, взволнованная, она выкрики­вает свои слова с интонациями, вызывающими страх и любо­пытство. Она умна, она прошла глубокую поэтическую культу­ру, она устойчива в своем миросозерцании, она великолепна. Но она невыносима в своем позерстве, и если сегодня она не кривлялась, то это, вероятно, оттого, что я не даю ей для этого достаточного повода*.

 

Во время Первой мировой войны Николай периодически ложился в госпиталь на освидетельствование годности к строевой службе, от которой был освобождён "по сильной близорукости и стойкой нервности".

Дневник, 7 октября 1916

Сегодня я хотел бы иметь друга. После всей напряженной и непрерывной работы последних месяцев я устал.

"Голодный, усталый, с мокрыми до последней нитки чулка­ми, с застывшими пальцами и простуженным носом я вернулся из Николаевского госпиталя после унижений, грязи и отчаяния от России. Мы не можем выиграть этой войны, мы совершенно не способны ни к какому делу, не способны к ровному, энер­гичному, ответственному труду. Нам, ратникам 2-го разряда*, назначено было явиться к 9-ти часам в Царское. Я опоздал. Я догнал свою партию, так как мне приходится уже в третий раз ложиться в госпиталь, я приспособился. Я знал, что раньше 3-х часов нас не примут в госпиталь. Нас приняли в 6. Мы сидели в маленькой заплеванной комнате, мимо нас вели больных и ка­леченых солдат. Мы говорили о том, как нам устроиться. (За отсрочку на некоторое время писарь берет 25 руб., за хороший халат 3 руб., за летний 1.50.)

Канцелярия переполнена двойным составом писарей; их не показывают во время смотров. Большинство из нас имеет наде­жду и возможность устроиться, никто не думает о необходимо­сти идти на позиции; все родственники пущены в ход, не жале­ют самых долгих и больших сбережений. В глубине каждого сердца необыкновенная покорность, но каждый хитрит, врет и покупает, как может. Никакого доверия, никакого отношения к войне: тупая покорность, животное смирение… Продается все, что только может продаваться: очередь, штемпель, отсрочка, койка."

 

1917

Летом, 3 июля 1917 г., в церкви Константиновского артиллерийского училища в г. Петрограде, Николай обвенчался с Анной Евгеньевной Аренс (1892-1943).

 

 

В августе Анна Аренс-Пунина уехала на похороны матери — Евдокии Семеновны Аренс, скоропостиж­но умершей в Феодосии. Пунин остался в Петрограде, в котором очень не спокойно: " Не ночую дома у жены, ночую в своей комнате (Галя уе­хала)*. Зарядил револьвер, ложась спать. Одиночество, тоска, страдания, Россия… Жду, что утром будет бой на улицах, тре­вожно прислушиваюсь к малейшему шуму — не канонада ли. Ве­тер гудит; сегодня страшный западный ветер. Сколько дней или часов еще буду жить?."             

Ко времени Октябрьского переворота 29-летний Пунин — человек весьма известный в художественных кругах Петрограда, секретарь совета Художественного отдела при Русском музее Императо­ра Александра III,. Ведущий сотрудник Русского музея, автор множества статей и эссе в журнале "Аполлон", в декабре 1917-го он обращается к Луначарскому с просьбой разрешить в Эрмитажном театре постановку пьесы Хлебникова "Ошибка смерти". Эта встреча с наркомом просвещения и определила дальнейшую судьбу деда.

Луначарский, пораженный энциклопедическими знаниями Пунина, приглашает его в отдел изобразительных искусств Наркомпроса, а затем следует назначение беспартийного Николая Николаевича комиссаром Русского музея и комиссаром Эрмитажа и Свободных художественных мастерских (так называлась тогда Академия художеств). Вместе с Маяковским он становится редактором газеты "Искусство коммуны". Статьи Пунина о творчестве Татлина и Малевича принесли ему репутацию «идеолога левого искусства».

 

Н.Н. Пунин в 1918 г.6

 

Николай Пунин говорил о влиянии на него Евгения Полетаева — выпускника Николаевской гимназии 1903 года,  и о его особой роли в своем сближении с большевиками в конце 1917 года. Захваченные вихрем строительства нового мира и новой культуры первых лет революции, друзья вместе написали книгу «Против цивилизации», где проповедовали отрицание индивидуализма и творческую культуру масс: «Отдельные индивиды могут, конечно, пострадать или погибнуть, но это необходимо и гуманно и даже спорить об этом — жалкая маниловщина, когда дело идет о благе народа, расы и, в конечном счете, человечества»

 

 

Дневник, март 1917:

"Гумилев сказал: есть ванька-встанька, как ни положишь, всегда встанет; Пунина как ни поставишь, всегда упадет. Неустойчивость, отсутствие корней, внутренняя пустота, не деятель­ность, а только выпады, не убеждения, а только взгляды, не страсть, а только темперамент, не любовь, а только импульс и так далее, до бесконечности.

Устал безмерно. Между тем наплывает и какой-то инстинкт к воле скола­чивает из всех этих гробовых досок душу или гроб для нее, с упрямством силы, и никто не сдается, не попробовав умереть.

 

Н.Н. Пунин - крассный комиссар, 1920

 

Замечание Н.Гумилева, в сущности, означает, что как Пу­нина ни поставь, он никогда не будет порядочным буржуа в сти­ле Гумилева."

 

Интересная заметка нашлась в газете "Петроградское эхо" от 14 (27) апреля 1918 года. Речь в заметке шла о подготовке празднования 1 Мая в Петрограде: "...Николаевский вокзал, по предложению члена коллегии Николая Пунина, будет выкрашен в красный цвет(!), против консерватории будет поставлена пушка с лозунгом: «Пролетариат завоюет себе свое искусство»..." 

 

КОМИССАРУ РУССКОГО МУЗЕЯ Н.Н. ПУНИНУ.

Июнь 1918 года. Москва

Ввиду коренной реорганизации Эрмитажа, Колле­гия по делам музеев и охране памятников искусства и старины выделила из своего состава комиссию с особы­ми полномочиями для всестороннего ознакомления с по­становкой музейного дела в Эрмитаже. Так как комиссар Эрмитажа т. Г.С. Ятманов перегружен работой по коллегии в Петрограде и Москве и потому не может ра­ботать в означенной комиссии и входить в детальное об­суждение вопросов, касающихся непосредственно дел Эрмитажа, уполномачиваю Вас, товарищ, временно ис­полнять обязанности комиссара Эрмитажа, оставаясь в то же время комиссаром Русского музея.

Народный комиссар А.Луначарский

Правительственный комиссар по делам музеев и охране памятников искусства и старины Г. Ятманов.

 

В течение долгих лет Н. Пунин работал в Русском музее, читал лекции по истории западноевропейского искусства в Институте живописи, скульптуры и архитектуры, Ленинградском университете, на Высших курсах искусствознания, в городском лектории, получил звание профессора, был организатором выставки советского искусства в Японии (1927) и многих других выставок, заведовал художественной частью Фарфорового завода (1923-1925), был инициатором создания искусствоведческого факультета в Академии художеств.

Ученик Пунина Ф.Ф.Мельников вспоминал о его послевоенных лекциях в Университете: «Собирались с математического, физического, биологического, экономического — со всех факультетов университета… И он дирижировал такой огромной толпой. И чем больше было людей, тем больше у него было какого-то зажигания. Как он читал Рембрандта! Микеланджело! Леонардо! Профессура приходила со стороны, слушала его. Ом умел импровизировать, находить слово, точное абсолютно...»8.

Работа Пунина посвящены византийскому и древнерусскому искусству, русской гравюре, русским художникам XIX и XX веков, истории искусства Западной Европы. 

Из письма супруге, сентябрь 1918: "Я был сегодня на кладбище, и, как часто, это место возбу­дило горькие и суровые размышления, сегодня почему-то особен­но остро-трезвые и равнодушные и логически неизбежные. За­тем я слышал столько жалоб, стонов и «ужасов» о павловском Совдепе, о местном терроре что ясный дух мой поневоле по­мутился. Не то чтобы меня охватили сомнения, но чувство ро­бости перед чем-то неизбежным и какие-то отрывочные представ­ления, как черепки битой посуды. Жизнь идет, да, неумолимо, и вместе с нею все формы нашей жизни идут к своей гибели. Все течет и все разрушается. Разрушается сложенное нами, растет врожденное в нас и, разрастаясь, требует новых, все новых кон­струкций. Так просто, не правда ли? О чем еще говорить.."

В 1919 году Пунина выбирают в Петроградский Совет. Денег на культуру всё меньше и меньше, в Петрограде разруха и голод:

" Вернулся из Москвы. Вся Москва — обжорные ряды: мясо, масло, сыры, сметана, мука, хлеб, булки, пирожные, капуста, кабачки, тыквы, картошка, огурцы, свекла — все. Кафе, кофе, какао, мороженое, сладкие пироги — все. Обед: кулебяка, ростбиф с гарниром, мороженое, кофе с пи­рогом и пирожным — 500 рублей. Москва кипит, кишит, буржуазная. Тесно и грязно.

А мы — Петербург, как революционный форт — одинокий, героический, пустынный, голодный. Великий город!"

26 февраля 1920 года в Царском Селе скоропостижно умер отец братьев Пуниных — Николай Михайлович: "Умер отец. Одинокие чувства. Бегство Пуни и К° за гра­ницу. Одинокие мысли. Ветер воет и снег заметает, Лиля Б. жи­вет в Москве. Осиротелый дом, земля и город, хлопают ворота, прошлое уперлось в будущее, сердце мертво и сиротливо..."

Май 1920 : "По-видимому, конец моей работе в отделе. М.Ф.Андреева назначена зав. подотделом, есть сведения: Петроградский исполком поручил ей вычистить отдел от «футуристов», значит, от ме­ня в данном случае. Оглядываюсь. Хорошо. Очень хорошо и ухо­жу с величайшим удовлетворением.."

В 1920 году состоялся кратскосрочный роман Пунина и Лили Брик: "Наша короткая встреча оставила на мне сладкую, крепкую и спокойную грусть, как если бы я подарил любимую вещь за то, чтобы сохранить нелюбимую жизнь. Не сожалею, не плачу, но Лиля Б. осталась живым куском в моей жизни, и мне долго будет памятен ее взгляд и ценно ее мнение обо мне. Если бы мы встретились лет десять назад — это был бы напряженный, дол­гий и тяжелый роман, но как будто полюбить я уже не могу так нежно, так до конца, так человечески, по-родному, как люб­лю жену."

Июль 1920: "Сегодня в парке (музея) видел Анну Ахматову с Шилейко. Хорошо себя держит. У меня к ней отношение, как к настоящей; робею ее видеть. Чувствую благодарность за то, что ушла от бо­гемы и Гумилева и что не читает и не печатает сейчас стихов."

Независимая позиция Пунина, увлечение западноевропейским искусством, знакомства с опальными деятелями культуры не могли не привести к конфликтам с советской властью. Впервые он был арестован 2 августа 1921 года одновременно с группой лиц, обвиняемых по делу «Петроградской боевой организации» (Таганцевское дело).  Находился в заключении в следственной тюрьме па Шпалерной, но вскоре был освобожден благодаря хлопотам жены А. Е. Аренс, просившей за него у Луначарского.

Н.Н. Пунин своему тестю Е.И.Аренсу: 

"7 августа 1921 года. <Петроград>. Шпалерная, 25

Пока никаких существенных перемен, не получил еще ни одной от Вас передачи, и это меня беспокоит — все ли вы здоро­вы. При первом случае пришлите мыла, зубн. щетку и спичек, очень хочу папирос. Привет Веруну*, передайте ей, что, встре-тясь здесь с Николаем Степановичем*, мы стояли друг перед другом, как шалые, в руках у него была «Илиада», которую от бедняги тут же отобрали. Когда будете приносить передачу, по­лучайте обратно то, в чем была прислана предыдущая.<...> "

VI отд. камера 32. Пунин.

Его одноклассник по Николаевской гимназии Николай Гумилёв, проходивший с ним по одному делу, был расстрелян 26 августа.

Пунина выпустили 6 сентября.В течение более чем месячного ареста Пунину не было предъявлено никаких обвинений. На единственном за это время допросе Пунина спрашивали об обстоятельствах прихода «невысокого человека». Незнакомец просил у Пунина убежища на несколько дней, Пунин отказал, заподозрив, что имеет дело с провокацией ЧК; позже он окончательно в этом убедился.

Через 2 месяца, 8 ноября 1921 года, у супругов Пуниных родилась дочь Ирина.

Ирина Пунина и А.А. Ахматова, 1927, фото П.Лукницкого

 

Второй женой Николая Пунина, гражданской, стала первая супругу Гумилёва - Анна Андреевна Ахматова. Для Анны Андреевны это был третий брак. Их знакомство получило новый импульс в 1922 году.

В июле 1922 г. произошел «пир» в Европейской гостинице, устро­енный после авторского концерта А.С. Лурье, Поскольку и Ахматова и Пунин вспоминают этот «пир» как неординарное событие в кон­тексте их «романа», очень вероятно, что именно эта встреча дала импульс к началу нового этапа их отношений. В августе 1922 г. А.С. Лурье уехал на гастроли за границу и остался там навсегда.

 

Анна Ахматова, Зоя Пунина, Павел Лукницкий, Николай Пунин, Анна Аренс, Николай Миронич в столовой Фонтанного дома, 1925.
Фотография Н.Н.Пунина. Архив Фонтанного дома.

 

Н. Н. Пунин и А. А. Ахматова познакомились, по всей вероятности, в 1913 г. в редакции журнала "Аполлон", где их представил друг другу М. Л. Лозинский. Ахматова говорила, что они могли младенцами еще встречаться в колясочках, когда их семьи одновременно жили в Павловске. Удивительно, что не возникло случая для их знакомства в детские и юношеские годы, проведенные в Царском Селе, там у них было много общих знакомых, а Николая Михайловича Пунина знали почти все местные жители как практикующего врача. В двадцатые годы, когда они сблизились, Ахматова шутливо упрекала Пунина: "Я не могу тебе простить, что дважды ты прошел мимо меня — в девятнадцатом веке и в начале двадцатого"9.

Дневик Пунина: " Как, действительно, случилось, что в Царском мы не встре­тились, когда еще были в гимназии, как случилось и потом, что, будучи у Ан. раза три (у Гумилевых), прошел мимо — мало бы­вал, оттого, что… В 1890 г. осенью мы, может быть, тоже встречались в колясках в Павловском парке — мы тогда постоянно жили в Павловске; Ан., если она верно высчитала, тогда привезли в Павловск, и они жили там до Рождества, ей было несколько месяцев."

В 1922 году вспыхнувшее глубокое взаимное чувство привело к тому, что Анна Андреевна поселилась в квартире Пунина, в садовом флигеле Шереметьевского дворца (Фонтанный Дом), деля кров вместе с другими членами семьи Николая Николаевича. Пятнадцать лет длился их брак, и еще десять лет они жили рядом в одной квартире, сохраняя дружескую привязанность. Ни с кем больше у Ахматовой не было таких продолжительных и тесных отношений. Даже после разрыва с Н.Н. Пуниным (1938) Ахматова жила вместе с его семьей, за исключением периода эвакуации 1941—1944 гг. 

 

Анна Андреевна и Николай Николаевич у дверей Фонтанного дома

 

Николай Николаевич Пунин получил квартиру в Фонтанном Доме в августе 1922 года. Квартира, в которую въехала семья Пуниных, находилась на третьем этаже южного садового флигеля и была построена по анфиладному принципу, но каждая комната имела также двери в коридор. Пуниным выделили четыре небольшие комнаты, еще две принадлежали соседям. благодаря тому, что в квартире было два входа, Пунины смогли отделиться, поставив в коридоре перегородку. Густонаселенная квартира соседей была образцовой дружной коммуналкой советского времени. А в квартире Пуниных сохранялась, насколько это было возможно, дореволюционная атмосфера. На укладе дома не могло не сказаться, что детство и юность Николай Николаевич и его жена провели в семьях, традиции которых уходили корнями в глубокое прошлое.

Возможно, сближению Ахматовой и Пунина в 1922 году послужил еще и конкретный литературный повод. 17 и 22 сентября в двух номерах газеты "Правда" появилась работа Льва Троцкого "Внеоктябрьская литература". Автор объявил несостоятельным творчество всех "внешних и внутренних эмигрантов". Статьи Троцкого, одного из вождей революции, публиковались через две недели после указа о высылке из страны многих представителей культурной элиты: философов, литераторов и т.д. Эти статьи воспринимались интеллигенцией как предупреждение о возможности дальнейших мер борьбы с теми, кто не пошел навстречу революции. Среди "внутренних эмигрантов" Троцкий назвал и Ахматову.

Пунин, яростный сторонник искусства авангарда — того искусства, которое должно было, с его точки зрения, сформировать у общества новое художественное сознание, "внутренним эмигрантом" не был. После Февральской революции 1917 года он — один из самых инициативных деятелей искусства Петрограда, в 1918-1921 годах — один из руководителей отдела ИЗО Наркомпроса, комиссар. Был кандидатом в члены РКП(б), но после ареста 1921 года (когда он месяц провел в тюрьме) от намерения вступить в партию отказался.

В 1922 году он уже не комиссар, но по-прежнему активно сотрудничает с советской властью. Пунин позволил себе не согласиться с Троцким (что означало не согласиться с позицией государства) и высказал свое мнение в статье "Революция без литературы". Статья была анонсирована в печати, но в свет не вышла. Новое искусство оказалось не нужно советской власти. Но Пунин не эмигрировал. И не перестал высказывать свои взгляды на искусство даже тогда, когда в стране был провозглашен единый для всех творческий метод — соцреализм.

Дневник Пунина, 8 января 1923 года:

"Ездили с Галей в Павловск. Мою вину перед ней мог бы ис­купить только любовью, а любви нет, и ее не сделать. Нельзя ска­зать, чтобы была только привычка, но любовь — привязанность, а не любовь; вроде как к веселой и милой сестре. Из всего, что есть, самое мучительное — ее обманывать, а самое ужасное — ее мучить, делаю и то и другое..." 

Поначалу в квартире в Фонтанном доме жили только Н.Н. Пунин, его жена Анна Евгеньевна Аренс-Пунина, их годовалая дочь Ира и мачеха Николая Николаевича Елизавета Антоновна. В 1924 году здесь поселилась домработница Пуниных Анна Богдановна Смирнова (Аннушка), а в 1925 году — и ее сын Женя.

По дневниковым записям и письмам Пунина к Ахматовой 1920-х годов можно проследить историю их отношений. Расстаться они не могли. Но Ахматова не спешила насовсем поселиться в доме, где оставалась Анна Евгеньевна Аренс, не желавшая развода. Разорвать эти отношения оказалось невозможным и для Николая Николаевича: к Анне Евгеньевне он был глубоко привязан. Вместе с Анной Андреевной в тоже время он посещал и родной Павловск, с которым связаны детские и юношеские воспоминания всех братьев Пуниных. В августе 1926 года Николай Пунин напишет в письме к своей супруге Анне Евгеньевне Аренс:

«Третьего дня с А.<нной> А.<ндреевной> <Ахматовой> был в Павловске, на кладбище, в городе и парке. Как он изумительно душист, этот Пав­ловский парк. В нём прошла та жизнь, а теперь идёт вторая. Нам суждены были две жизни. Та прошла, и я смутно ее пом­ню, но, как Дант по кругам, хожу среди опустошения и разоре­ния, узнавая — не о себе — но себя в прошлом. Пруд, который был у Трельяжа и у Памятника-обелиска в память основания города, там, где Вы неудачно снимали меня когда-то, высох, и по дну его, теперь зелёному, вьётся тропинка. Мне не жаль про­шлого, но я сужу его судом человека, знающего, что такое ги­бель мира.
Мир тот погиб, — и как странно, что мы его помним!».

 

Несмотря на драматизм ситуации, к концу 1926 года Ахматова перебралась в Фонтанный Дом (оставив за собой возможность возвращаться в Мраморный дворец), а 30 августа 1927 года была прописана в квартире Пунина, что было необходимо по условиям советского паспортного режима. И для всех троих — Пунина, Анны Евгеньевны и самой Ахматовой — не было другого выхода, как принять происшедшее как данность, по возможности сохраняя дружеский стиль отношений. Ахматова поселилась в кабинете Пунина: отдельной комнаты для нее не было. В 1927 году Елизавета Антоновна уехала жить к младшему сыну, но в 1929 году Анна Евгеньевна взяла к себе отца — Евгения Ивановича Аренса, который и умер здесь, в Фонтанном Доме, в 1931 году.

Несмотря на тесноту и материальные трудности, в доме сохранялся уклад, принятый в старых петербургских семьях. Хозяева и гости собирались по вечерам в столовой, где над столом, как некое домашнее солнце, висела лампа с абажуром. Евгений Иванович Аренс, даже в последние годы своей жизни сохранявший необычайную выправку и выдержку морского военного человека, к завтраку и обеду всегда выходил в кителе: в синем — зимой, в белом — летом.

В трудную минуту в квартире Пуниных находили приют родственники и друзья. В середине 30-х годов здесь около года провел брат Николая Николаевича — Александр Николаевич Пунин с женой Зоей Евгеньевной и дочерью Мариной. С 1935 года в Фонтанном Доме жил племянник Анны Евгеньевны Игорь, работавший на станции Скорой помощи в блокадном Ленинграде. Он умер от истощения в больнице 4 апреля 1942 года.

Не безоблачными были и отношения Николая Пунина с Анной Андреевной. "Худо, что они очутились вместе "под крышей Фонтанного Дома", — вспоминала уже много лет спустя Н.Я. Мандельштам. — Идиллия была придумана Пуниным, чтобы Ахматовой не пришлось хозяйничать, а ему не надрываться, добывая деньги на два дома. К тому же, жилищный кризис осложнял все разводы и любовные дела. Идиллия не состоялась — разводиться надо до конца. Вероятно, и отношения с Пуниным сложились бы гораздо лучше и проще, если бы не общая квартира. Главное в жизни советского гражданина — кусочек жилплощади", — заключала Надежда Яковлевна со свойственным ей сарказмом и точностью формулировок.

В архиве Музея Николаевской гимназии есть копия документа, подписанная Н.Н. Пуниным в должности Комиссара Русского Музея в 1932 году. Это характеристика на одного из сотрудников музея:

 

 

После убийства Кирова в декабре 1934 года началась волна репрессий, направленных прежде всего против интеллигенции Ленинграда — города, который Сталин не любит и которого боялся.

В марте 1935 года вышло постановление о высылке из Ленинграда социально чуждых элементов: дворян. При обысках прямой уликой оказывались хранившиеся в семьях дворян шпаги. Ирина Николаевна Пунина рассказывала, что в 30-е годы на долю детей в доме выпало уничтожение генеральских эполет деда: эполеты растягивали на дождь для елок или бросали дна дно Фонтанки. Офицерский кортик Е.И. Аренса также был выброшен в Фонтанку, напротив Шереметевского дворца.

Многое изменилось и в жизни самой квартиры. В начале 30-х годов сын Аннушки Женя, Евгений Федорович Смирнов, привел в дом жену Татьяну Ивановну Смирнову. Первое, что она сделала, — отправила Анну Богдановну в дом престарелых. Вскоре у них родились сыновья Валя и Вова. Семья Смирновых заняла комнату рядом с кухней — бывшую столовую. Появление Татьяны Смирновой превратило квартиру Пунина в коммуналку. Почти неграмотная женщина, приехавшая из деревни и поступившая работать на завод, Татьяна считала себя принадлежащей к правящему классу — пролетариату. Она учила Пуниных и Ахматову, как надо жить. Могла заявить Анне Андреевне, стоя перед нею руки в боки: "А я на тебя в Большой дом донесу". Ее боялись. В аресте Н. Пунина она очевидно, сыграла не последнюю роль..

Второй арест Николая Николаевича произошел 24 октября 1935 года, когда Н. Н. Пунин и студенты Ленинградского университета Лев Гумилев, А. П. Борин, В. Н.Махаев и И. В. Поляков были обвинены в террористической деятельности. Причиной послужил донос А.Борина, бывшего в гостях в Фонтанном Доме 25 мая 1935 года. Уже через день после встречи он сообщал в Ленинградское НКВД, что в ходе разговора за общим столом Пунин говорил: «И людей арестовывают, люди гибнут, хотелось бы надеяться, что псе это не зря. Однако стоит взглянуть на портрет Сталина, чтобы все надежды исчезли». И в продолжение всего вечера Пунин говорил о необходимости теракта в отношении Сталина, так как в лице его он и видит причину всех бед». В постановлении о избрании меры пресечения говорилось: «Пунин Н.Н. является участником и вдохновителем контрреволюционной, террористической группы студентов, в его квартире происходят сборища данной группы, на которой происходят чтения контрреволюционных произведений».

В ночь после ареста Пунина и Гумилева Ахматова и Анна Евгеньевна Аренс в ожидании обыска жгли в печке бумаги, "которые могли выглядеть компрометирующими, то есть практически все подряд", как вспоминала Ахматова в 60-е годы. Под утро, перепачканные сажей, без сил, они наконец присели и Ахматова закурила. И в это мгновение с самой верхней из опустошенных полок спланировала на пол фотография, на которой генерал-лейтенант флота Евгений Иванович Аренс на борту военного корабля отдавал рапорт совершавшему инспекционный визит государю Николаю II. До сих пор эта фотография хранится в семье Пуниных.

Лев Гумилев рассказывал об аресте 1935 года: "Тогда в Ленинграде шла травля студентов из интеллигентных семей, студентов, хорошо успевающих и знающих предмет. В университете только что был организован исторический факультет. Едва закончился первый прием студентов, как сразу же началась чистка. В число первых жертв попал и я. Конечно, все арестованные были тут же объявлены членами антисоветской группы или организации. Не знаю, как уж там точно нас классифицировали. Правда, в это время никого не мучили, просто задавали вопросы. Но так как в молодежной среде разговоры велись, в том числе и на политически темы, анекдоты студенты друг другу тоже рассказывали, то следователям было, о чем нас расспрашивать. В числе арестованных оказался и Николай Николаевич Пунин <...> Мама поехала в Москву, через знакомых обратилась к Сталину, с тем, чтобы он отпустил Пунина. Вскоре освободили нас всех, поскольку был освобожден самый главный организатор "преступной группы" — Н.Н. Пунин".

Так виделось дело самому Льву Николаевичу в поздние годы. Однако, известно, что письмо Ахматовой, написанное Сталину, содержало просьбу об освобождении не только мужа, но и сына.

Но дамоклов меч сталинских репрессий вскоре вновь обрушился на обитателей Фонтанного Дома. Лев Гумилев был арестован и осужден в 1938 году.

Тогда же, осенью 1938 года окончательно распался Пунина и Ахматовой. В связи с этим Ахматова говорила Чуковской: "19 сентября я ушла от Николая Николаевича. Мы шестнадцать лет прожили вместе. Но я даже не заметила на этом фоне"; "Странно, что я так долго прожила с Николаем Николаевичем уже после конца, не правда ли? Но я была так подавлена, что сил не хватало уйти. Мне было очень плохо, ведь я тринадцать лет не писала стихов, вы подумайте: тринадцать лет!".

В том же 1938 году дочь Николая Пунина — Ирина, вышла замуж на Генриха Яновича Каминского, который тоже поселился в этой квартире. В 1939 году у них родилась дочь Анна. Расставшись с Пуниным, Анна Андреевна перебралась тогда в бывшую детскую комнату, а кабинет Николая Николаевича заняла Ирина Пунина с мужем и новорожденной дочерью Аней. Покинуть Фонтанный Дом Ахматова не захотела. Про возможный обмен сказала Лидии Корнеевне: "… известная коммунальная квартира лучше неизвестной. Я тут привыкла". С семьей Пуниных ее связывали многолетние отношения. Она была привязана к Ирине Пуниной, как впоследствии и к ее дочери Ане, которую считала своей внучкой.

В 1940 году вышел в свет учебник «История Западно-Европейского искусства» под редакцией Н. Н. Пунина, на долгие годы ставший популярным среди стгудентов, художников и искусствоведов.

В 1941 году Генрих Каминский пошел на фронт и в том же году был арестован по ложному доносу; в 1943 году умер в Тайшетлаге в возрасте 23 лет. В обвинительном заключении Особого отдела НКВД 14-й запасной стрелковой бригады говорится, что он «… находясь на военной службе… в должности командира отделения учебного батальона, в разговорах среди красноармейцев распространял ложные антисоветские слухи о положении в оккупированных районах СССР. Клеветнически высказывался по поводу отдельных мероприятий партии и правительства.». Семья считала его пропавшим без вести. В 1946 году Ирине Николаевне без всяких объяснений сообщили, что она может получать за погибшего мужа пенсию.

В самую страшную блокадную пору Николай Пунин с женой Анной Евгеньевной, дочерью и внучкой оставались в Ленинграде, в Фонтанном доме.

Во время Великой Отечественной войны семьи Александра и Николая Пуниных остались в осажденном Ленинграде. Начался жестокий голод, и братья стали медленно угасать.

«20 ноября 1941 года. Тело слабеет. Плохо вижу. Забываю. Забываю имена, факты самые известные, когда читаю лекцию. <…> Зашел Саша. Застывший ужас и смятение. Да, нет слов. Все хочется сказать, найти это слово. Ничто не выражает того, что есть.

13 декабря. <…> Мы гибнем. Холодной рукой, коченеющей я пишу это. Дней десять тому назад, утром, я почувствовал холод в теле; это не был холод тела, потому что в комнате ещё было тепло; это был первый приступ смерти.

<…> Умирал и умер брат, умирали и умерли десятки людей, с которыми был связан. Но писать я не мог – голодный дистрофик; и чернила замерзли, и я едва двигался от стула к кровати», – записал в дневнике Н. Н. Пунин.

Эвакуировала семья Николая через Ладогу в феврале 1942 г. Уже перед самым Жихаревым их машина ушла передними колесами под лед. Анна Евгеньевна пошла на берег искать другой грузовик. Вокруг все горело; и Николай Николаевич, который от дистрофии не мог двигаться, все прижимал внучку Аню к себе, а у нее тлела шубка...

После войны они возвращаются  в Ленинград без Анны Евгеньевны, которая умерла в Самарканде, вскоре после эвакуации. Николай Николаевич продолжил читать лекции в Академии художеств.

В 1949 году его снова арестовали, арестовали и Льва Гумилева. Ждановское постановление 1946 года, борьба с «низкопоклонством перед западом», «формализмом в советской культуре» и конфликт с председателем Ленинградской организации Союза художников В. А. Серовым, послужили началом кампании травли и дискредитации. 15 апреля 1949 года приказом ректора ЛГУ профессор кафедры истории всеобщего искусства Н. Н. Пунин был уволен из университета «как не обеспечивший идейно-политическое воспитание студенчества».

А через четыре месяца он был арестован и осужден на 10 лет лагерей Особым Совещание при МГБ. В постановлении на арест были перечислены все «прегрешения» Пунина из дела 1935 года и добавлены новые обвинения в «преклонении перед буржуазным искусством Запада». Как доказателъспю вины Пунина, к делу была подшита подборка вырезок из газет, где его именовали: «проповедник реакционной идейки искусства для искусства», «буржуазный эстеч», «открытый и злобный враг реалистического искусства».

Николай Николаевич Пунин скончался 21 августа 1953 года в больнице лагеря для нетрудоспособных заключенных заполярного поселка Абезь под Воркутой (Коми АССР). Незадолго до смерти он сочинил стихотворение: 

Если б мог я из тела уйти своего
И другую орбиту найти,
Если б мог я в свет превратить его,
Распылить во всем бытии.

Но я тихо брожу по дорогам зимы,
И следы потерялись в снегах,
Да и сам я забыл, откуда мы
И в каких живем временах10.

 

Фотография из личного дела заключенного, Архив УФСБ по СПб и ЛО,. 1950

 

Выдающийся искусствовед был похоронен в безымянной могиле с номером «Х- 11». Горестными строками отозвалась на его смерть Анна Ахматова:

И сердце то уже не отзовется
На голос мой, ликуя и скорбя.
Все кончено… и песнь моя несется
В пустую ночь, где больше нет тебя.

Но чудом сохранились его дневники. Первые записи в них относятся к 1904 году, когда автору было 15 лет, а последние — к 1947-му, за два года до лагерей. Не раз дневники Пунина находились под угрозой уничтожения: в тридцатые годы стопку тетрадей прятали в нише двора-колодца у брата Александра Николаевича, во время эвакуации они оставались в опустевшей квартире Фонтанного дома, а при аресте Пунина в 1949-м были изъяты и несколько месяцев находились в стенах "Большого дома". Это похоже на чудо, что уже после отправки Николая Николаевича в лагерь, в ответ на совместное заявление его дочери Ирины и близкой подруги, искусствоведа Марты Голубевой, дневники были возвращены… Позднее, днечниковые записи, вместе с письмами и другимим документами войдут в книгу, подготовленную к изданию внучкой Николая Николаевича Пунина- Анной Генриховной Каминской. Они вышли в свет в 2000 году под названием "Мир светел любовью".

Реабилитирован Николай Николаевич Пунин 26 апреля 1957 г. Президиумом Ленинградского городского суда с формулировкой "недоказанность вины".

 

Каминская Анна Генриховна, внучка искусствоведа Николая Пунина. Фото с презентации книги К.Финкельштейна о гимназистах Императорской Николаевской гимназии, 2009 г.

 

Источники и комментарии К. Финкельштейна:

  1. В русском издании дневников Н.Пунина (СПб., 2000) первая опубликованная запись датирована 28 января 1910 года. Дневник 1904-1910 гг. опубликован в американском издании — The diaries of Nlkolay Punfn. 1904-1953. University of Texas press. Austin. 1999. Двойной перевод (с русского на английский и наоборот) не исключает ошибок. Поэтому мы не будем приводить здесь цитаты из дневника 1904-1910 гг., ограничившись пересказом содержания некоторых его страниц.
  2. По сведениям Ирины Пуниной (статья в сб. «Тайны ремесла»), ее отец участвовал в выпуске рукописных гимназических журналов: «Вестник астрономии и физики», «Муравейник» и «Природа».
  3. В дневнике он пишет, что был потрясен до слез, узнав об ужасном поражении в Цусимском сражение
  4. Лавров А. В., Тименчик Р.Д. Памятники культуры. С. 132.
  5. Высочайший Манифест «Об усовершенствовании государственного порядка», подписанный Николаем II 17 октября 1905 года, в момент наивысшего подъема Октябрьской всероссийской политической стачки, провозглашал гражданские свободы, создание Государственной думы.
  6. Леонид Пунин поступил во 2-й кадетский корпус в 1903 году.
  7. А. Федоров в книге «Иннокентий Анненский. Личность и творчество» (Л.: Худ. лит. 1984. С. 35-41) приводит отличную от дневника Н. Пунина трактовку событий. Он пишет, что, как явствует из сохранившегося протокола, Анненский, открывая собрание родителей и педсовета, сообщил об инциденте и при этом заявил, что «считает всех учеников гимназии благородными независимо от взглядов, заблу¬ждений и даже проступков и полагает этот взгляд лично для себя обязательным». «Директор заявил, что он лично убежден в нецелесообразности репрессивных мер. Педагогический совет, удалившись в отдельную комнату, отклонил большинством голосов требование о принятии на себя расследования дела об обструкции». Возможно, указанные Пуниным ученики были исключены из гимназии на время.
  8. Попова Н. И., Рубинчик О. Е С. 121.
  9. Леонид Зыков.Николай Пунин — адресат и герой лирики Анны Ахматовой
  10. Шенталинский В. А. Преступление без наказания. М.: Прогресс–Плеяда, 2007. С. 289–404.

 

Подготовлено специалистами Музея Николаевской гимназии

 

Источники:

  1. Сведения и архив А.Г. Каминской, любезно переданной ею Музею Николаевской гмназии
  2. Финкельштейн К. Императорская Николаевская Царскосельская гимназия. Ученики.СПб,: Изд-во Серебряный век, 2009. 310 с., ил.
  3. "Пунин. Н.Н. Мир светел любовью. Дневники. Письма. М.: Артист. Режиссер. Театр. 2000".
  4. Полетаев, Е.А. Против цивилизации / Евгений Полетаев, Николай Пунин; с предисл. А.В. Луначарского. Пб.: 4-я Гос. тип., 1918. – VIII, 138 с.
  5. Попова Н.И., Рубинчик О.Е. Анна Ахматова и Фонтанный Дом
  6. Шубинский В. Зодчий. Жизнь Николая Гумилёва, 2014.
Рейтинг: +1 Голосов: 1 15532 просмотра
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!