Навигатор по сайту Туристу Энциклопедия Царского Cела Клубы Форумы Доска объявлений


Авторизация
Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?

Романова Мария Павловна (младшая) (1890-1958)

 

Мария Павловна Романова  (6 [18] апреля 1890, Санкт-Петербург — 13 декабря 1958, Констанц, Западная Германия) — великая княжна, позже великая княгиня, дочь великого князя Павла Александровича и греческой принцессы Александры Георгиевны:

 

Родители Марии Павловны

 

Внучка Александра II по отцовской линии и праправнучка Николая I по материнской линии (через свою бабку Ольгу Константиновну).

Ее мать, греческая принцесса Александра, умерла, когда Марии было полтора года. Преждевременное рождение сына Дмитрия стоило жизни этой молоденькой женщине. Великий князь Павел Александрович, дядя императора Николая II, остался вдовцом.

 

 

Брат и сестра обожали своего красивого, веселого, приветливого отца. Однако в один отнюдь не прекрасный день он… исчез. Детей считали еще слишком маленькими, чтобы говорить им правду, и далеко не сразу они узнали, что их отец был отлучен от семьи императором и фактически выслан за то, что полюбил замужнюю даму, мать двоих детей, Ольгу Валерьяновну Пистолькорс, и согласился даже лишиться титула, только бы не расставаться с нею. Что и говорить, она была необыкновенная красавица. Однако мезальянс, морганатический брак и всякие такие вещи встречали самое строгое отношение со стороны молодого императора, который, женившись на Алике Гессенской, сделался блюстителем нравственности (хотя обе столицы отлично помнили его бурный юношеский роман с обворожительной балериной Матильдой Кшесинской). Ольга Пистолькорс развелась с мужем, а затем Павел Александрович увез ее за границу.

Дети же были препоручены заботам опекунов: дяди и тети – великого князя Сергея Александровича и его жены, великой княгини Елизаветы Федоровны (старшей сестры императрицы).

 

 

Вообще это было совершенно замкнутое воспитание, в юных великих князьях подавлялось всякое проявление самостоятельности, особенно в великих княжнах. Дело доходило до того, что тетя Элла даже не спрашивала у Марии, какую прическу она хочет носить, платья каких цветов предпочитает. С пятнадцати лет она вынуждена была носить высокую прическу, как у австрийской эрцгерцогини времен молодости тетушки Эллы: волосы зачесаны назад, длинная пепельная коса уложена узлом на затылке. Для первого бала племянницы Елизавета Федоровна приготовила ей платье из полупрозрачной вуали на тяжелом розовом чехле. Мария втайне предпочла бы простой легкий белый шелк, который не мешал бы танцевать, но ее мнение меньше всего интересовало тетушку. Она считала, что современным девушкам недостает той застенчивой робости, которая и придает очарование юным особам. Эту застенчивую робость она изо всех сил старалась привить племяннице, приучить ее покорно следовать своему предначертанию. А предначертание сие состояло, конечно, прежде всего в браке с отпрыском какого-нибудь царствующего дома. Для семнадцатилетней двоюродной сестры императора наиболее подходящим женихом сочли шведского принца Вильгельма.

 

 

О том, что судьба ее, собственно говоря, уже решена, Мария узнала совершенно случайно, прочитав лежащую на столе телеграмму. Вильгельм оказался очень молод, изящен и даже красив, с этими его серыми глазами в тени пушистых ресниц.

Конечно, Марию не принуждали, но как бы предполагалось, что дело уже слажено. Она чувствовала, что деваться просто некуда, и особо не противилась. Благодаря предстоящей свадьбе дочери великий князь Павел Александрович был «допущен» в Россию вместе с женой, которая в это время получила титул графини Гогельфензен.

А потом настал день бракосочетания. Это торжественная церемония для невест всех сословий, но для великой княжны это прежде всего церемония, а уж потом – торжество. И самая нудная церемония из всех, какие Мария видела!

Во время свадебного путешествия (Германия, Италия, Франция) она отчаянно пыталась отыскать хоть какие-то приятности в семейной жизни. Как ни странно, некоторые радости перепадали ей, когда принц был или занят, или болен. То удавалось поболтать и посмеяться с его братом, принцем Максом, который отличался от своих чопорных родственников веселым нравом, то – сбежать на экскурсию в замок Иф в компании работяг и солдат, потягивавших на пароходе вино, распевавших во весь голос и не скупившихся на соленые комплименты хорошенькой даме (разумеется, на эту экскурсию Мария отправилась инкогнито, а точнее – тайно от мужа). Именно тогда она начала понимать, что сможет выдерживать гнет и бремя супружеской жизни, только если время от времени станет давать себе волю.

И вот бесчисленным праздникам, банкетам, увеселениям, балам и приятным путешествиям подошел конец. И Мария с изумлением убедилась, что, даже если между мужем и женой нет любви, у них все равно могут случиться дети.

Рождение сына, принца Леннарта, отвлекло ее ненадолго. С самого своего появления на свет он однозначно сделался принадлежностью шведской короны, а не просто ребенком своей матери.  Томимая скукой, герцогиня Сёдерманландская (такой титул носила Мария в Швеции) попыталась завести друзей, найти хоть какое-то развлечение в унылой, размеренной, чинной жизни во дворце. Но…

«Меня, приехавшую из России, – напишет она позднее в своих воспоминаниях, – несколько удивляло отношение народа Швеции к королевской семье. Они, казалось, смотрели на нас с любовью, но воспринимали скорее как больших детей, любимых детей, чья жизнь, интересы и владения составляли свой особый мир, великолепный, волнующий и необходимый для красоты и полноты картины мира как такового».

Уж кто-кто, а Мария, со свойственным ей переизбытком жизнелюбия, давала шведам массу поводов посудачить – как снисходительно, так и осуждающе. К примеру, она, ко всеобщему изумлению, училась в стокгольмской Академии прикладных искусств (и даже писала очень недурные картины!) и играла в хоккей с мячом в команде кронпринцессы Маргареты. В герцогском дворце Оук-Хилл (Дубовый холм), построенном специально для принца и его жены, Мария порою скатывалась с лестницы на серебряном подносе, вспоминая проделки своего детства.

Король Густав V с нерешительной улыбкой наблюдал веселые развлечения невестки. Русская принцесса ему чрезвычайно нравилась; хорошенькая женщина (а он считал свою невестку обворожительной!) может позволить себе иметь причуды и странности, они ее только украшают. Однако статьи в газетах нередко намекали, что герцогиня позволяет себе слишком много…

«Живой темперамент не позволял мне долго выдерживать придворный этикет, и это короля забавляло, – не без удовольствия вспоминала то время Мария Павловна. – С ним я всегда чувствовала себя свободно. Мы испытывали друг к другу полное доверие.…»

Здесь стоит сделать некоторое отступление. Проблема денег очень волновала молодую герцогиню. Несмотря на громкий титул, она была весьма стеснена в средствах. Ее положение обязывало жить на широкую ногу, и все ее деньги шли на хозяйственные нужды, так что на личные расходы у нее практически ничего не оставалось. Она покупала готовую одежду в магазине «Галери Лафайет» и носила готовую обувь. «Зимой я входила в круг лиц, которые ежедневно играли с королем в теннис на замечательных закрытых кортах Стокгольма. Короче, мой свекор баловал меня, и мы были такими добрыми друзьями, что я порой позволяла себе подшучивать над ним. Иногда сведения об этом просачивались в газеты, где подавались в сильно преувеличенном виде, но он вполне терпимо относился к моим выходкам.

Но тут король, заметивший явную холодность, воцарившуюся между сыном и невесткой, вознамерился помирить их. Для этого он решил отправить их в романтическое путешествие на восток – в Сиам. И это был как раз тот случай, когда благими намерениями оказалась вымощена дорога в супружеский ад.

Тайно списалась с отцом и братом и, воспользовавшись необходимостью совершить с принцем Вильгельмом официальный визит, отправилась в Париж. Остановившись в Булони, в доме отца, она сообщила принцу, что жить с ним больше не будет. Отец был на ее стороне и Мария стала с нетерпением ожидать ответа от короля. К ее изумлению, он не стал возражать против расторжения брака… Мария получила свободу, что казалось в те времена событием почти фантастическим (развод в августейшем семействе!). Но ей пришлось проститься с сыном.

Да, король не собирался отпускать внука, и против этого Мария Павловна ничего не могла поделать. Утешало лишь то, что некоторый оттенок своего отношения к отцу этого мальчика мать перенесла и на ребенка, то есть пылкой любви там не было места. К тому же Мария не верила, что разлука затянется надолго, и надеялась хоть нечасто, но видеться с сыном. Покидая Швецию, экс-принцесса не могла и подумать, что сына она увидит лишь через восемь лет...

Ну а пока «принцесса-разведенка» вернулась в Петербург и, хоть была встречена императором довольно сухо, все же удостоилась приглашения на бал в честь трехсотлетия дома Романовых. Это было последним светлым событием. В начале 1914 года Мария занималась своим пошатнувшимся здоровьем. У нее обнаружилась масса заболеваний – от плеврита до воспаления радужной оболочки глаз… которые только и оказались в превосходном состоянии!

Летом 1914 года началась мировая война. Мария вместе с братом слушала обращение государя к русскому народу с балкона Зимнего дворца.

С первых дней войны бывшую герцогиню Сёдерманландскую обуревала невероятная жажда деятельности. Мария с радостью и с восторгом стала помогать сербской королеве Елене организовывать военные санитарные госпитали. Она работала в Инстербурге, Петербурге, в Пскове… Ее хватало на все!

«Я была старшей медсестрой, – писала спустя много лет Мария Павловна в своих воспоминаниях. – То есть в моем подчинении находились двадцать пять женщин, и я должна была следить, чтобы они хорошо выполняли свою работу, защищать их интересы и заботиться о них.… Через некоторое время врачи уже доверяли мне сделать сложные перевязки, и ни одна операция не проходила без моего участия.  Поначалу ответственность меня пугала, но вскоре я привыкла. Иногда мне приходилось делать анестезию, и если у нас было много операций, меня одурманивали пары хлороформа, и я выходила из операционной на нетвердых ногах.

Я собрала старших учеников со всех школ Пскова, которые были в состоянии нести носилки, и руководила разгрузкой санитарных поездов. Растянувшись длинной цепочкой, носильщики медленно брели по дороге, увязая в глубоком снегу. В один из таких дней стоял сильный мороз, и я отморозила ноги. Несмотря на это, я продолжала работать, пока нам наконец не пригнали машины. Отмороженные ноги меня беспокоили, но мне было некогда думать о них. Ноги отекали, руки стали красными от постоянного полоскания в воде и дезинфекции; но, несмотря ни на что, мы работали без устали. Сосредоточенно, с энтузиазмом.

Однажды Дмитрий оказался проездом в городе по пути на фронт и зашел ко мне в госпиталь.

Мой плеврит никак не проходил. Всю зиму у меня поднималась температура, и на протяжении двух лет я страдала от периодического воспаления и приступов боли. Но я оставалась на своем посту. С начала войны я ни разу не сняла серую униформу или белую косынку, даже когда уезжала из госпиталя. Для удобства я коротко подстриглась, это было в 1916 году: отец пришел в ужас, когда увидел меня. Мои руки огрубели от постоянной работы с дезинфицирующими средствами, я давно забыла о кремах и пудрах. Я никогда не проявляла особого интереса к своей внешности, а теперь попросту о ней не думала. Мои серые платья выцвели от стирки, на туфлях стерлись каблуки. Я не знала никаких развлечений и не скучала по ним. Я была полностью довольна своей жизнью.

Теперь, оглядываясь назад, могу со всей искренностью сказать, что военные годы были самыми счастливыми в моей жизни. Каждый день приносил мне многостороннее общение, свежие впечатления, новые возможности сбежать от прежних запретов. Я потихоньку расправляла крылья и испытывала свою силу; в толстых стенах, которые отгораживали меня от реальности, наконец-то появились просветы».

Там, в госпитале, она и получила известие, что любимый брат Дмитрий был участником заговора, в результате которого оказался убит Григорий Распутин.

Тогда, в декабре 1916 года, ее раздирали самые противоречивые чувства: гордость за брата и страх за него, сосланного в Персию, где находились тогда наши войска..…

Теперь уже ничто не могло остановить те темные силы, которые завладели Россией. Как-то вдруг, внезапно – во всяком случае, так казалось Марии – революция, понятие отвлеченное, принадлежащее лишь учебникам истории, грянула, разразилась над бывшей великой державой, которая была теперь обречена на позор, поношение и разграбление восставшим простолюдьем, которое воистину не ведало, что оно творит.

«Среди всего этого хаоса я чувствовала себя потерянной, – писала она о том времени.… Больше никто во мне не нуждался; я превратилась во врага своего народа – своих соотечественников, которым я отдала все силы. Для них я была хуже чужой; они перестали со мной считаться».

 

____________________________________

С большим трудом Мария вернулась из Пскова в Петербург и поселилась в Царском Селе, в доме отца.

Лишившись Дмитрия, она находила утешение в дружбе со своим единокровным сводным братом Володей. Это был удивительный, умный, романтический юноша, поэт, драматург. К нему часто приходили друзья – братья Путятины, сыновья князя Путятина, коменданта Царского Села.

Они были старше Володи, особенно Сергей – блестящий боевой офицер Четвертого снайперского полка. Вокруг царила такая страшная неразбериха, такая всеобщая сумятица, что Мария даже не сразу разобралась в той буре, которая вдруг воцарилась в ее голове и сердце.

Что-то такое происходило с ней, когда в доме появлялся Сергей Путятин…

Путятин  Сергей Михайлович, князь, офицер лейб-гвардии 4-го Стрелкового Императорской фамилии полка.

Как-то раз он признался Марии в любви, и она почти со страхом поняла, что любит его тоже. Как и всем влюбленным от сотворения мира, ей казалось, что, во-первых, она никогда и никого раньше не любила так, как Сергея, а во-вторых, что никто в мире не любил так, как она.

Поскольку в Царском Селе встречаться им было негде, Мария, буквально рискуя жизнью, ездила в Петроград, где у нее был дом. И такова была сила этой первой – без преувеличения сказать, первой! – любви, что Мария даже не замечала, какому риску подвергается ежедневно.

«Эти поездки я совершала одна, что было для меня внове – ведь я никуда не выезжала без сопровождения. Прежде для нас на вокзале открывали царский зал, даже если мы отправлялись в короткую поездку из Петрограда в Царское Село и обратно, и резервировали специальное купе или даже целый вагон. Теперь мне приходилось покупать себе билет и ехать с другими людьми, большинство которых отказывались признавать классовые различия. Я сидела на бархатных сиденьях в вагоне первого класса рядом с солдатами, которые курили отвратительный дешевый табак, стараясь пускать дым в сторону своих соседей, ненавистных буржуев».

Конечно, домашние знали об этих поездках. Конечно, они тревожились за Марию. И вот однажды отец сказал:

– Никто не знает, что будет с нами. Может быть, нам придется расстаться. Тебя некому будет защитить: я – старик, а Дмитрия нет с нами. Ты должна выйти замуж.

Он дал свое благословение очень вовремя: Путятин уже сделал предложение Марии и, конечно, получил ее согласие.

Венчались Сергей и Мария в Павловске. Скромный ужин ничем не напоминал торжество, с которым десять лет назад здесь же отмечали ее шестнадцатилетие.

В эти дни, когда счастье мешалось со страхом, Мария стала его женой. И она, и Сергей отчетливо сознавали, что прошлая жизнь не вернется. Но все же они не могли представить того безумия, в которое вот-вот будет ввергнута Россия. И вместе со всеми даже с облегчением вздохнули, когда свершился большевистский переворот, потому что никто уже не верил во Временное правительство, а Керенский всем опротивел бесконечными речами, страстью к роскоши и лицемерием. Пребывая в радужных иллюзиях, они не предполагали, что ожидает страну, и не помышляли уехать из России.

Эти самые иллюзии длились недолго. В последних числах октября 1917 года Мария и Сергей поехали в Москву, чтобы забрать из банка драгоценности, которые там хранились. И угораздило же их угодить в старую столицу именно в то время, когда и там свершался большевистский переворот! С великим трудом Марии и Сергею удалось выбраться из Москвы.

Чуть ли не самым большим потрясением оказалось то, что они ехали в самом обычном, чистом вагоне первого класса, в спальном купе со сверкающим бельем, электрическим освещением… Это был последний привет старого мира! Такого спокойного. Такого прекрасного… Потерянного окончательно. Впрочем, в то, что прежняя жизнь рухнула и никогда не поднимется из руин, еще никто не верил. Все чудилось, что эта вакханалия ненадолго.

Каждый день был пропитан страхом. Слуг теперь приходилось бояться: они могли донести о любом неосторожном слове, они «боролись за свои права», беспрестанно требуя денег за молчание, превратившись во врагов, в опасных шантажистов…

Они теперь стали «бывшие». Они узнали унижение, страх. И, конечно, голод и холод. Самая несуразная еда стала немыслимой роскошью: конина, гречневая мука, сахарин, печенье из кофейных зерен. Из Швеции, где стало известно про отчаянное положение бывшей герцогини Сёдерманландской, пришла посылка с едой… Ее распаковывали с благоговейным трепетом!

Впрочем, Путятиным, породнившимся с бывшей великой княгиней, еще повезло. Ее драгоценности удалось выручить из банка прежде, чем началась конфискация частной собственности, принадлежавшей императорской семье. Кое-какие ценности носили на себе, зашив в одежду, чтобы можно было при всяком удобном случае достать и продать, а главные спрятали, причем очень хитроумно.

«Мы уже знали, что во время обысков особое внимание обращают на печи, шторы, мягкие сиденья, подушки и матрасы. Избегая таких мест, мы придумали другие тайники. Должна сказать, что мы проявили удивительную изобретательность. К примеру, у меня была старинная диадема с длинными бриллиантовыми подвесками. Я купила большую бутыль чернил и вылила ее содержимое; потом распустила подвески, сложила на дно бутыли, залила сверху парафином и вылила обратно чернила. На бутыли была большая этикетка, поэтому разглядеть, что у нее внутри, было практически невозможно. Она много месяцев стояла на моем столе у всех на глазах. Потом эту бутылку ей удасться переправить к родне за границу, что спасет их позже от голода.

Некоторые украшения мы спрятали в пресс-папье собственного изготовления; другие – в пустые банки из-под какао; мы окунули их в воск, вставили фитиль, и они стали похожи за большие церковные свечи. Мы обернули их золоченой бумагой и иногда зажигали перед иконами, чтобы отвлечь внимание слуг».

В 1918 году Урицкий, глава Петроградской ЧК, издал указ, согласно которому все мужчины семьи Романовых подлежали обязательной регистрации. Накануне прошларегистрация всех бывших офицеров царской армии: теперь они чистили снег, в том числе и Путятин. Но это можно было расценивать как милость властей, потому что родственники его жены были арестованы и отправлены в ссылку. Вместе с ними был арестован и Володя, сводный брат Марии. Ольга Валерьяновна пыталась отстоять сына под тем предлогом, что он-де не Романов, и Урицкий дал ему шанс – если он отречется от этого имени. Однако Володя не согласился. Он был сослан в Алапаевск, где встретил мученическую смерть – вместе, между прочим, с тетей Эллой, Елизаветой Федоровной.

С продуктами было плохо. Выручали посылки свекра-короля и огород на маленькой даче, которую снял Сергей, чтобы не мозолить глаза властям. Примерно в тот день, когда свершилась их казнь, у Марии родился сын. Мария подняла ведра с водой, начались схватки. Она мучиласьбез помощи всю ночь, пока муж бегал по обезлюдевшим домам. Под утро случайная фельдшерица приняла ребенка, которому был опущен всего год жизни. Его решили оставить у родных и уходить...

Его назвали Романом… понятно почему. И есть нечто мрачно-мистическое, жутко-судьбоносное в том, что ребенок, названный в честь уничтоженной императорской фамилии, прожил на свете всего лишь год…

Это будет немного позже, а тогда… Мария и Сергей Путятины уже подумывали о спасении, о бегстве из России. Отец Марии, Павел Александрович, на этом настаивал, предвидя и свою трагическую участь. В конце концов решение было принято. Бежать намеревались через Украину, потому что часть ее территории была оккупирована немцами.

Накануне Мария приехала проститься с отцом. Стоял упоительный погожий день. Царское Село цвело сиренью. Они говорили о будущей встрече. Ни тот, ни другой не знали, что на дне шахты в Алапаевске уже лежат их родственники и дни самого Павла Александровича сочтены. (Известие о гибели отца Мария получила в Бухаресте и не посмела предаться отчаянию, зарыдать, завопить: она жила у чужих из милости, одетая в обноски с чужого плеча).

Чтобы выбраться из Петербурга и доехать до Украины, необходимо было собрать немыслимое количество документов. У бывших офицеров, бывших князей Путятиных (бежать сначала решили втроем – Сергей, Мария и брат Сергея, Алек, с тем чтобы встретиться со старшими Путятиными уже на юге) не было никаких шансов собрать эти бумаги. Еще меньше шансов было у бывшей великой княжны Романовой. Единственное, чем удалось запастись Марии, это бумага из шведской дипломатической миссии, которая удостоверяла ее происхождение. Она потом сама диву давалась, какая вышняя сила надоумила ее раздобыть эту бумагу, а потом спрятать в кусок мыла, сделав в нем некое подобие коробочки. Ну уж правда что – вышняя, потому что именно благодаря ей Марии удалось спастись.

Мария прощалась с отцом почти без надежды, что когда-нибудь увидит его.

Поезд на Оршу шел медленно, то и дело останавливался. Беглецы, у которых не было документов, умирали от страха на каждой внезапной остановке. Их единственной охранной грамотой была довольно крупная сумма, которую Сергей сунул проводнику. И тот ее честно отработал, ни разу под самыми неожиданными предлогами не пустив проверяющих в купе, где сидели трое беглецов.

Около пограничного пункта яблоку негде было упасть. Наврав с три короба о каких-то родственниках, от которых они отстали, Мария и Сергей пробрались через толпу и приблизились к забору, означавшему вожделенную границу. Алек остался «в залог» на той стороне. Иначе остальных не пропустили бы через контрольный пункт. Если бы они не вернулись с документами, он был бы убит.

«Мы подошли ближе и заглянули внутрь. За забором спокойно прогуливались или стояли группами офицеры. Совсем недавно мы воевали с этими людьми, а теперь я была вынуждена просить у них защиты от своего народа.

Я достала мыло из кармана и, вскрыв его перочинным ножом, вытащила бумагу, удостоверяющую мою личность, – наш единственный документ! Я заметила, что один из офицеров, явно дежурный… так близко от нас, что я могла заговорить с ним. Однако мне потребовалось время, чтобы собраться с духом. Наконец, с трудом вспомнив забытый немецкий, я окликнула его:

– Пожалуйста, не могли бы вы подойти к забору? Мне нужно с вами поговорить.

Он остановился и… подошел к забору. Я заговорила смелее:

– Благодаря счастливому случаю нам удалось перейти большевистскую границу, но у нас нет ни документов, ни паспорта, ни разрешения на выезд, ни украинской визы. Если вы нас не впустите, нам придется вернуться к большевикам. Со мной мой муж и его брат; оба они гвардейские офицеры. Большевики начали преследовать офицеров, и мы не можем больше оставаться в России. Ради бога, позвольте нам войти.

Офицер подошел поближе и пристально осмотрел нас сквозь щели в заборе. Я сразу увидела, что он понял суть ситуации… Тогда, скатав в трубочку бумагу от шведского посольства, я протолкнула ее сквозь доски.

Он взял ее, прочитал и молча посмотрел мне в лицо.

Наши глаза встретились.

– Открыть ворота, – приказал он часовым. Сбежав от большевиков, мы оказались в стране, которой правили немцы, однако это все еще была Россия. О боже!..

Вскоре муж благополучно вернулся вместе с Алеком».

Они добрались до Киева, помылись и побывали в парикмахерской, а потом в кондитерской, где Мария, как школьница, съела двенадцать пирожных сразу. Алек решил остаться в Киеве, а Сергей с женой уехали в Одессу. Там они пережили страшное испытание: горели склады с боеприпасами, грохот взрывов стоял такой, что невозможно было разговаривать, земля дрожала под ногами. Пожар длился тридцать шесть часов. В тот день Мария узнала о том, что в Петрограде арестован ее отец.

А союзные войска уже готовились уходить из Одессы. Мария не могла и помыслить о том, чтобы еще раз пережить встречу с большевиками. Да и Петлюра, о военных успехах которого ходили легенды и который сражался со всеми иностранцами подряд, тоже казался не лучше… В это время пришло приглашение от румынской королевской семьи поделиться у них. Решено было уезжать через Бендеры и Бессарабию.

Итак, Россия осталась позади.

Для великой княжны Марии Павловны начались годы изгнания....

Вот на этом мы и закончим историю блистательной изгнанницы, великой княгини дома Романовых Марии Павловны, принцессы Шведской, герцогини Сёдерманландской. В жизни этой женщины было еще очень много разного. Например, знаменитая библиотека ее отца была продана в Америку, и Мария Павловна потратила немало сил, чтобы собрать библиотеку воедино, а затем подарить Стокгольмскому университету. Некоторое время она жила в Буэнос-Айресе, где увлеклась фотографией, особенно цветной, которая тогда была редкостью. Позже она переехала на остров Майнау, где жил ее сын Леннарт с семьей – он женился на женщине недворянского происхождения. Так же, кстати, как и его отец, принц Вильгельм, который отказался от престола. Там Мария Павловна впервые за несколько десятков лет повидалась с первым мужем.

Она пережила несколько жизней — и еще больше смертей…

Но в любых обстоятельствах она хранила две самые дорогие ей награды — фронтовую Георгиевскую медаль и золотую медаль Парижской промышленной выставки «Ар Деко», давшей имя целой эпохе. Именно тогда ее заслуги признал Советский Союз…

Все остальное Великая княжна Мария Павловна Романова теряла очень много раз…

 

 Либрусек

Рейтинг: +1 Голосов: 1 12920 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!