Навигатор по сайту Туристу Энциклопедия Царского Cела Клубы Форумы Доска объявлений


Авторизация
Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?

Случевский Владимир Николаевич (1915 - 2003)

внук поэта Константина Константиновича Случевского, сын выпускника Царскосельской Императорской Николаевской гимназии, расстрелянного большевиками Николая Случевского; с родителями матери — царскоселами Эксе, эмигрировал в Сербию.

Семейный фотоальбом Случевских

 

Внук поэта Владимир Николаевич Случевский разделил с тысячами себе подобных, судьбу детей первого поколения русской эмиграции. Наиболее полно определил жизненную драму детских судеб В.В. Зеньковский, писавший в 1925 г. о глубоком потрясении детей, на глазах которых «рассыпались вековые устои русской жизни». Он писал:«Наши дети психически отравлены, пережили тяжелейшие ушибы и вывихи, от которых как бы парализованы и заломлены целые сферы души, — констатировал он. – А то, что осталось живым и целым, становится носителем жизни и силится хотя бы прикрыть забвением то, что нельзя уже удалить из души».1

На всю жизнь осталась в душе внука поэта рана от потери матери, любовь и ласку которой он еще не успел осознать, ведь ему было всего три года, когда она умерла.

А в пять лет в 1920 году расстреляли его отца.

Затем уход с дедом и бабушкой с Белой армией на юг, сначала в Новочеркасск, потом в Крым, дальше эмиграция.

Возврата не было.

Как бы сложилась судьба В.Н.Случевского, если бы не революция, Гражданская война, разруха, эмиграция — можно только гадать. Но в истории не бывает сослагательного наклонения. И Владимир Николаевич Случевский, прожил жизнь полную лишений, драматизма и борьбы за выживание. И все же не только выжил, но и состоялся, как личность, человек, многого добившийся. Это был человек с моральными и нравственными принципами, которые он впитал от предков с молоком матери, и он ни разу не поступился ими.

Необычайно к требовательной к себе и другим, не прощавший предательства и фальши, суровый и категоричный в своих оценках. Но это внешняя сторона личности Владимира Николаевича. А за всем этим скрывался человек, с глубоким внутренним миром, душевным одиночеством, своей болью и любовью к Отечеству, которую он пронес через всю свою жизнь. Внук поэта удивительно сочетал в себе верность монархическим принципам, на котором веками держался политический строй России с широтой демократических взглядов, иногда столь чуждыми его сверстникам и соотечественникам. Владимир Николаевич был человеком талантливым, как и весь многочисленный род его предков. Он прекрасно играл на фортепиано, мандолине и гитаре, знал несколько европейских языков. С юных лет стал писать стихи и кто знает, если бы не суровая эмигрантская действительность, из него мог вырасти большой самобытный поэт. Литературным псевдонимом Владимира Николаевича стало имя его двоюродного деда Капитона Константиновича Случевского и дяди Капитона Капитоновича. Первый из них был героем Русско-японской войны, второй – Первой мировой и Гражданской.

Лучше всего личность, характер и внутренний мир Владимира Николаевича виден в его воспоминаниях, обнаруженных в семейном архиве. Вернее, это даже не воспоминание, а письмо-откровение, написанное невесте в 1945 году. Написано без всяких украшений действительности, жестко, порой непримиримо по отношению к себе, но честно и искренне. Эти воспоминания являются еще одним не только документальным, но и обвинительным документом о перемолотых в жерновах Мировой истории судьбах русских детей.

 

Воспоминания Владимира Николаевича Случевского, написанные в письме к невесте Екатерине Борисовне Ренненкамф 23 .1.1945 г.(публикуется с небольшими сокращениями -прим. tsarselo):

«Родился я в 1915 году в Царском (Селе- прим. tsarselo), родителей своих не помню, т.к. отец, строивший незамерзающий порт Александровск на Мурманском полуострове был расстрелян большевиками, а мать умерла в 1918 г. от тифа в г. Славянске.

Мои прапредки со стороны матери (Эксе) взяли меня с собой, и мы покатились на юг. Уезжая из Петрограда, мы взяли с собой только то, что могло пригодиться в дороге и в деревне: одеяла, умывальный таз с кувшином и т.п., а деньги и драгоценности оставили, будучи твердо уверены, что уезжаем недели на две, пока не прекратятся беспорядки в столице. Вышло иначе.

Наш этап: Славянск, Новочеркасск и Крым. Жили мы в Ливадии, а дед ходил на службу в Сенат в Ялту.

В 1920 г. мы покинули русский берег. Судов не было, мы ехали на черпалке кн. Гагарина «Сурож» (суденышко, которое вычищает дно пристани от наносов песка).

Бог хранил нас, и неспокойное Черное море было спокойно. Большевики с берега дали по нам прощальный орудийный залп, но наша черепаха была уже в море, и медленно переваливаясь с бока на бок, несла нас к новым берегам. Я любовался игрой дельфинов, шатался по палубе и трюму, облизывал консервные банки и лишь, когда стоя на корме, глядел в убегающую назад пенистую дорожку и небольшую исчезающую в сизой дымке полосу берега, становилось грустно. Почему — я не знаю, это я понял позднее — там позади была Россия, могилы отца и матери, все великое прошлое моей Родины, весь смысл жизни; впереди — ничего, пустота и навстречу этой пустоте меня несло, переваливаясь с боку на бок утлое суденышко.

Среди моря нас принял на борт французский пароход «Сиам», показавшийся нам после нашей ореховой скорлупы, небоскребом. Мы прибыли вскоре в Константинополь. На берег не сходили. Турки подъезжали к нам на лодках и продавали клибь — восточные лакомства. Брали только серебро или золото, а бумажными деньгами вытирали демонстративно нос и бросали, но не в воду все же, а в лодку. Мне кажется это первое оскорбление того нового мира, в который я въезжал, я почувствовал уже тогда пятилетним мальчишкой: Россия перестала существовать и царскими кредитными бумажками, за получение которых услужливая Европа, готовая саму себя продать, плясала на задних лапках, сопливый турок вытирает ими нос и с презрением отбрасывает! Это была первая пощечина!

Мы попали в город Новый Сад на Дунае, и бабушка устроилась в английский Красный Крест. Началась новая жизнь, друзья детства — мальчишки с улицы сербы и мадьяры- дикари… Я начал учить сербский язык.

Хозяева дома, в котором мы жили были богатые торговцы-сербы, которые относились к нам с исключительным радушием. Так прожили мы до 1923 г.

Мне пора было учиться. Тогда мы переехали в г. Белую Церковь, где был русский детский сад, пансион, Кадетский корпус, Ник<олаевское> кавалерийское училище и Донской Мариинский институт. Я жил дома и учился в детском саду, а позднее в пансионе. Бабушка работала надзирательницей в сербском доме девочек-сирот. Как видишь, вокруг меня была все та же улица.

Денег было немного, но жизнь была дешевая, так что бабушка наняла мне учительницу музыки — пожилую русскую даму М-ме Элленд. Через год я играл по нотам на рояле. В 1925 г. я держал экзамен в Крымский Кадетский корпус и то с группой «арестантов», т.е. мальчиков из исправительного дома — опять улица, подонки. Экзамен я выдержал, и бабушка начала мне шить кадетскую форму — погоны и толстую бескозырку — мои мечты того времени. Однако учиться там не пришлось, так как пришло распоряжение о переводе бабушки в другой сиротский дом около г. Сараево в Боснии. Мы переехали туда, и я поступил в 1-й Русский Кадетский корпус в г. Сараево. Директор корпуса ген.- лейтенант Адамович, бывший начальник Виленского военного училища, принял меня прекрасно, узнав мою фамилию, т.к. во время Японской войны он служил под командованием у моего двоюродного деда, однако я его скоро разочаровал, и он махнул на меня рукой.

Корпус встретил меня своей кадетской грубостью, которая меня тогда неприятно поразила, что я чувствовал себя совсем покинутым и одиноким и с которой я так потом свыкся, что впитал ее в себя, в плоть и кровь. В кадетских корпусах это всегда так было, а здесь в особенности, т.к. было среди нас много взрослых недорослей, пришедших с фронта и принесших с собой в стены корпуса весь чад гражданской войны. Оттуда у меня все мои «словечки» и тот «блатной» язык, благодаря которому я могу конкурировать с любым советчиком. Началась учеба в закрытом учебном заведении.

Проходили года — успехи по учению у меня были весьма тихие, но все же не настолько, чтобы застрять где-нибудь на второй год. В 1929 году корпус в Сараево был закрыт и оставшиеся кадеты переведены в основном в г. Белую Церковь в Крымский корпус, который переименовался в 1-ый Русский Вел. Князя Константина Константиновича Кадетский корпус, во главе которого оставался все тот же ген. Адамович, с которым отношения у меня были вконец испорчены. Я попросился в Донской Императора Александра III кад. корпус в г. Горажде в 80 км от Сараево. Там меня ожидала настоящая вольница казачья- никакой дисциплины- делай, что хочешь.

Прекрасная природа, дикая горная река Дрина, веселые ребята вокруг — чего же еще надо! 5-й класс в который я поступил, состоял почти целиком из кадет Крымского корпуса -отъявленных каторжан. Пьянство у нас не прекращалось, денег не было- тащили в кабак все, что под руку подвернется: с дверей снимали медные ручки, книги, учебники, казенные ботинки — все шло в кабак.

Тебе жутко поверить? Да, это жизнь советских беспризорников, так как мы о ней теперь читаем, а я эту жизнь видел в эмиграции.

Это была моя юность. Здесь я полюбил вино и водку, но не как алкоголик, а просто, потому что пьяному весело и «море по колено». Тогда же я стал курить. Несмотря не все мои хулиганства я был почему-то на хорошем счету и имел, о, ужас, 4 балла за поведение.

Бабушка тогда уже не служила, а зарабатывала шитьем военных шинелей. Жили мы в семье, где арендовали прекрасный фруктовый сад с домом.

В 2-х км был аэродром, и я всегда, проходя мимо, любовался посадкой аэропланов. Это все еще было старье времен Великой войны. В конце концов, я поступил мальчишкой на аэродром. Но все это не то, все это подробности, важна компания, которая меня тогда окружала: опять вокруг солдатская грубость, усиленная примитивностью сербов, с другой стороны известное рыцарство и готовность помочь товарищу в несчастье. В свободное время моим любимым занятием была ловля раков и т.к. я это проделывал руками, то пальцы у меня всегда были искусаны и поцарапаны.

Однако пора было продолжать учение. Начинался учебный год, формальности были окончены, и мы всем семейством тронулись в путь. На этот раз бабушка решила, что меня одного отпускать не следует. Мы сняли себе две комнатки, и я стал «приходящим».

Это мне давало только преимущества, т.к. я по вечерам мог безнаказанно слоняться, где хотел. Мне было уже как никак 16 лет. Наши предки в эту пору переживали первые юношеские увлечения, носившие всегда идеальный характер. У меня интерес к женщинам был только, или главным образом, сексуальный. Да и могло ли быть иначе: вся окружавшая меня обстановка была далека от идеального, а тамошние девушки (всего это штук 5) были примитивные сербки, которые никаких чувств и не требовали и не понимали.

Соскучившись за два года по учению, я принялся за него с большой охотой, т.ч. 5-й класс окончил вторым учеником (1-ым не позволил быть какой-то средний балл из прошлых лет). Сердечные дела, отличаясь своей примитивностью, много времени не отнимали, поэтому чтобы убить свободное время я занимался гимнастикой, фехтованием, играл в духовом оркестре и гулял часто в одиночестве по окрестным горам. Во время таких прогулок начинал впервые задумываться над жизнью, ее смыслом, целью и своем месте в ней. Я с жадностью читал русскую литературу, нашу историю, гордился Россией, верил в нее, верил в наше русское будущее и мечтал как мальчишка: «вот мне только подрасти надо, стать на ноги, а к тому времени все начнется, а там уже мы покажем». Царская Россия, белое движение и даже наше убогое существование за границей, казались осмысленными и героическими.

На стенах корпуса я читал: «Только та страна и сильна, которая свято чтить заветы родной старины», «Жизнь — Родине, честь — никому», «Не в силе Бог, а в правде», «Один в поле и тот воин». И я рос на этих дрожжах национальной гордыни. Я не задумывался над понятием «Россия», что это такое. Для меня это была моя жизнь, мой внутренний мир, мир, который я создал себе, читая книги и слушая рассказы товарищей, побывавших на фронте. И для меня все было ясно — никаких раздвоений в душе — у меня был свой внутренний мир, и внешний мир со своими невзгодами не был в состоянии угнетать мой дух.

В 1933 году я получил Владимирскую премию за какое-то сочинение и поехал потом на Сокольский слет в Zeibach. Имея много денег в кармане, вдали от присмотра родных и начальства, я раскутился на большую ногу и в течение недели вообще не спал. Этого размаха жизни я еще не знал, и он меня опьянил своим угаром: ночные рестораны, кабарэ и пр., вообще ночная жизнь города. Вернувшись домой, я узнал, что корпус закрывается и переводится в Белую Церковь. Как видно, возвращается ветер «на круги своя». Директор Адамович сделал вид, что меня вообще не узнал, а когда я подошел с рапортом и назвал свою фамилию, он только рукой махнул с видом полной безнадежности. Однако за 4 года воды не мало утекло, и я изменился. Раньше я был просто хулиганом, теперь я стал оппозицией, и директор это скоро почувствовал.

В корпусе царил шпионаж и соглядатайство, что никак не мирилось с понятием товарищества. Мы «донцы», т.е. кадеты, прибывшие из Донского корпуса, жили особой группой и с другими не сливались — так сказать маленький патриотизм.

Корпус я в тот год не кончил, т.к. матуры мне не выставили (не за неуспехи — у меня было 3 пятерки и 1 четверка, а по другим обстоятельствам).

Летом, наконец, получил свидетельство. Все лето было впереди и надо было подрабатывать, и я поехал в русский балалаечный оркестр «Лира», где и проработал весь сезон. Вернувшись, купил себе велосипед и покатил с приятелем записываться в Университет. Я поселился в общежитии русских студентов, и начались мои студенческие годы.

Первый год я жил впроголодь, но учился прилежно и получил стипендию. Потом учился в пилотной школе нашего аэроклуба — небо меня притягивало. Окончить школу не удалось, так как надо было не платить за курсы, а подрабатывать на текущий год, и я опять взялся за мандолину. Ночной ресторан, да еще в Сербии — это что ни говори, трущоба и много чего пришлось там насмотреться, наслышаться и самому пережить.

 

Следующий год я еще тоже проучился неплохо, но, как-то играя в Русском доме на балу яхт-клуба, я получил телеграмму из дома: «дед умер». Я доиграл до конца вечера, а потом сел на велосипед и поехал в ночь в Белую Церковь. Шел дождь — но я его не замечал и опомнился лишь у шлагбаума при въезде в Белую Церковь. Похоронили, перевез бабушку на другую квартиру — она сразу постарела и вся энергия ее пропала. Я никогда не замечал, чтобы они любили друг друга, слишком они были различны: он сын шведа (фон Эксе), товарищ прокурора в Сенате, в 30 лет был совершенно седой и часто хворал. За всю свою жизнь в Сербии он так и не мог найти себе какую-нибудь службу, будучи типичным русским интеллигентом. Дед был добр и честен, любил семью и меня. Читал газеты и каждый год утверждал, что следующий — мы будем в России. Он не был неверующим, но не был и верующим. В жизни он был педантичен, как полагается шведу. Когда стало не хватать денег, он бросил курить (а ему тогда было около 70-ти лет). Так прожил он спокойно без потрясений (несмотря на революцию, и внутренние войны), которых он не любил. Так он и умер спокойно, просто уснул от старости.

Бабушка же — запорожская казачка (девичья фамилия Дыкая) совсем другого склада: энергичная и жизнерадостная, она всегда всю тяжесть жизни несла на своих плечах. И вот со смертью деда она сразу стала старая и безвольная. Я приезжал, когда мог, ее утешить. К тому времени Ал<ександра>. Конст<антиновна>. из Берлина писала, чтобы я к ней в Берлин переезжал, но я не соглашался — нельзя же было старуху -бабушку так бросить. Болезнь становилась все хуже, у нее был рак желудка. Спасения не было — верная и мучительная смерть, а она была такой верующий человек и до конца такой осталась. Мне пришлось больше работать и учение стало хуже, а уж если в Университете начнутся хвосты, то их потом не оберешься. Я с грустью посмотрел на карточку своей «невесты» и сказал себе «Нет. Мы с тобой не пара». Жизнь моя становилась все труднее, и впутывать в эту жизнь другое существо, которое я все же любил, я не считал себя вправе. Я с болью в сердце стал реже ходить к ней в общежитие, реже писать и звонить по телефону и в разговорах был холоден и сух. Она не поняла, да и что могла понять 19-летняя девушка. Надула губки, решила – разлюбил, может быть, всплакнула пару раз и из гордости никогда ничего не сказала. Вскоре я заметил, что она уже не одна, навел справки — оканчивающий студент, не сегодня-завтра инженер; неплохой человек. Я сделал свое дело и долго не чувствовал в себе никакой энергии, никакой воли к жизни. Но все проходит — я же их и обвенчал, мы остались друзьями. Книга моей первой любви тихо закрылась.

Бабушка лежала в русской больнице в 30 км от Белграда, и я часто ездил туда днем на велосипеде, а ночью сидел кассиром в ночном ресторане.

Больно было видеть страдание человека, который меня на своих плечах вывез из России и вырастил на скудные эмигрантские средства. Она тихо угасала и уже едва могла говорить. В последний раз прошептала: «Квасу бы». Но квасу не было, да и нельзя ей было ничего пить и есть — голодная смерть. Я уехал и больше ее не видел, а мне надо было остаться, — я должен был остаться! Через два дня телеграмма из больницы — умерла. Теперь один, духовно, во всяком случае, совсем один. Поехал, похоронил, заказал плиту и крест и через два дня опять сидел на своем кассирском месте в пьяном кабаке, и слушал сквозь сон: «Эх, распошел!». Коньяк и водка в те дни не помогли — я не мог напиться, даже спирт меня не прошибал.

В Европе уже шла война. Из общежития я уже был выставлен и жил на своей квартире с двумя товарищами. В воскресное утро 6 апреля 1941 года война замахнулась своим черным крылом и на нас.Никто ничего не знал — послышался гул моторов в ясном утреннем небе, заблестели Stuck`и и Heinkel, и нас покрыло бомбами — мы из нейтральной страны превратились в воюющую. Развалины, гниющие трупы людей и животных на улицах, беспорядки, безработица — все закрутилось в круговороте. Университет закрыт.

Хотел поехать на фронт в Россию — к счастью, сорвалось, и я уехал в Германию.

Уезжал я с опустошенной душой и чтобы не так уж пусто было, сделал предложение девушке, которую знал еще девчонкой и которую я еще учил танцевать и думал, что как-то общая юность нас свяжет: Корпус и Институт. Ответ: «ни да, ни нет». В принципе – «да», но надо подождать конца войны, ну я рукой махнул: «давай ждать».
Прошло три года, она подросла, оба мы огляделись и увидели, что люди мы разные и вот дороги наши разошлись «без мучений, рыданий и слез».
Открывается новая страница жизни, и я так хочу, чтобы эта была новая книга жизни- уже не моей, нет, жизнь одного человека скучна, а нашей.
Мы стоим оба, держимся за обложку и хотим раскрыть ее, но еще не можем. Хочется заглянуть в нее — и сладко и страшно». 2

На этом письмо Владимира Николаевича к невесте заканчивается. И хотя оно полностью рисует картину эмигрантской жизни, тем не менее, хочется отдать дань памяти той стране, которая не отвернула своего лица от страшной трагедии, разыгравшейся в России, и дала приют тысячам русских эмигрантов.

Из всех европейских стран самой благосклонной и терпимой к русской эмиграции оказалась Югославия или только что образованное в начале 20-х годов Королевство сербов, хорватов и словенцев (СХС). Русский писатель Иван Шмелёв писал: «Одна страна – не из великих держав! – одна христианская страна, бывшая малая Сербия (которая приняла русских изгнанников как православных братьев – славян), явила высокий пример чести, братства, совести, благородства, исторической памяти и провидения грядущего».3

Роль Югославии в судьбах русской эмиграции трудно переоценить. Король Югославии Александр 1 — Король – Рыцарь, как его называли, дал приют более 150-ти тысячам русских эмигрантов. Воспитанник Санкт-Петербургского Императорского училища Правоведения, а потом Пажеского корпуса, прекрасно знавший русский язык, Король Александр 1 осознавал и понимал всю трагедию русского народа и пошёл на неслыханный в то время шаг. Он дал русским эмигрантам права, равные правам своих сограждан. Это была единственная страна в мире, где русские офицеры продолжали носить свою форму и имели право носить все боевые награды. В Королевстве СХС были сохранены некоторые боевые части, служившие на охране границ. В то время, когда в Польше и Румынии закрывались русские школы, разрушались русские храмы и убивали православных священнослужителей, а в Польше проводилась насильственная полонизация русских эмигрантов, в Югославии за государственный счет открывались русские детские сады, школы, больницы, библиотеки, читальни и книжные магазины. Там же открывались русские типографии, печатались газеты, журналы, книги. Открывались русские институты и Кадетские корпуса. Русские студенты получали от Королевства СХС стипендии. В 1933 году в Белграде открылся Русский дом имени Императора Николая II, под крышей которого работали многие культурные и научные учреждения от Русского научного института до Русского драматического народного театра. Строились православные храмы. Русской православной общиной в Белграде была построена часовня Иверской Божьей матери, точная копия разрушенной после революции часовни на Красной площади в Москве и Свято-Троицкий собор в Ташмайдане, куда в 1929 году, согласно завещанию генерала барона П.Н.Врангеля, были перенесены его останки.

В Белой церкви находились Мариининский Донской девичий институт и Крымский Кадетский корпус, в Новом Бачее – Харьковский девичий институт, в Стрнище, а затем в Билече и Горажде располагался Донской Кадетский корпус.

5 августа 1920 года в Сараево был торжественно открыт Первый Русский Кадетский корпус. Генерал барон П.Н.Врангель Главнокомандующий Русской армией, обращаясь к начальнику Первого Русского Кадетского корпуса, писал, что необходимо принять меры к тому, чтобы «корпус был достойным представителем великой России». Первый Русский Кадетский корпус в Сараево выполнил наказ П.Н.Врангеля и стал преемником воинских традиций российских кадетских корпусов. Благодаря энтузиазму генерал-лейтенанта Бориса Викторовича Адамовича, директора Первого русского Кадетского корпуса в 1925 году там был открыт музей. Музей стал одним из важнейших средств национального воспитания кадет, оторванных от Родины. В «Седьмой кадетской памятке», вышедшей в Нью-Йорке в 1997 году есть строки, посвящённые этому музею: «Вхожу в музей и старина седая//суворовских развёрнутых знамён,//из тлеющего вырастая,// встречает славою былых времён».4

К 1940 году в музее насчитывалось 4000 предметов — воинских реликвий, в том числе знамён многих полков, прошедших через огонь революции и увезённых с собой в эмиграцию и хранимых, как национальная святыня. В 1945 году с приходом советских войск музей был разграблен, а его директор расстрелян.

Первый Русский Кадетский корпус пробыл в Сараево до 1929, а затем переведён в Белую Церковь и объединён с Крымским Кадетским корпусом. Он стал носить имя Великого Князя Константина Константиновича. В этот день «Княжеконстантиновцы» получили новые погоны с вензелем Великого Князя, и среди тех, кто их надел был кадет Владимир Случевский.

По приезде в Югославию, прапредки Владимира, как он называл бабушку и деда, определяют его в Кадетский корпус. В корпус он поступил в 1924 году.

По словам Константина Фёдоровича Синькевича, сотоварища В.Н.Случевского по Кадетскому корпусу, проживавшего в Сан-Франциско: «Володя был высоким, статным, красивым юношей. Отличался спокойным дружелюбным характером, был добродушен и улыбчив, всегда выдержан, ценил преданность и верность дружбе. За свой высокий рост в корпусе он получил прозвище «маленький», звучащее очень смешно по отношению к нему, так как он был настоящим гигантом. Но Владимир не обижался на прозвище, а только добродушно улыбался». 6

Владимир принимал активное участие в жизни кадет. В Кадетском корпусе был свой любительский театр и первоклассный духовой и струнный оркестр. Владимир Николаевич обладал великолепным музыкальным слухом и играл в оркестре. Постоянно играли в русском клубе «Сокол», где собирались все эмигранты и молодёжь.

Обладая литературным даром, Владимир Случевский был участником многих литературных конкурсов, проходивших в Кадетском корпусе и часто становился их лауреатом. В 1934 году его стихотворение «Поэтессе», посвященное Марии Ведринской было удостоено премии имени Игоря Лайко. За сочинение «Жизнь Родине-честь никому» стал обладателем премии Св.Владимира.

В архиве семьи сохранилось две рукописные тетради его стихотворений. Главной темой в этих стихотворениях: покинутое Отечество, дружба, предательство, любовь. Первые поэтические строки были написаны внуком поэта в 1934 году, последние в 1943 году.

Многое в его творчестве несовершенно, но искренне, порой глубоко и проникновенно.

ИЗ РУКОПИСНОГО СБОРНИКА: «ВЕРНЫ ЗАВЕТАМ СТАРИНЫ».

ОТ АВТОРА:

Читатель! Здесь не встретишь
Того, чего, быть может, ищешь Ты,
Поэзии, наверно, не заметишь,
Зато прочтешь тут много ерунды.
Капитон.


ПОЭТЕССЕ.
Посвящается Марии Ведринской.

Твои стихи так жизненны, так ясны,
В них столько правды, веры, красоты,
И мысли в них так чисты и прозрачны,
Как первые весенние листы.

Спеши, пока душа еще наивна,
Пока стихи текут свободно из души,
Покуда мысль твоя еще невинна,
Покуда можешь так писать, спеши.

Пой без конца, пусть пеня вольно льется,
И пусть она сердца людей
Тревожит прелестью своей.

Пой про добро, про Родину святую:
И сердце русское вздрогнет,
И лед от сердца отпадет.

 

Это стихотворение В.Н.Случевского была награждено Второй премией им. Ивана Лойко на конкурсе русских поэтов в Белой Церкви, в 1935 году. 

Особой болью в его творчестве оставалась судьба эмигранта, его бесправие, нужда, одиночество и неистребимая любовь к Родине:

Забыта честь, забыта Вера
Забыты прежней Славы дни
В руках кровавых изувера
Родной истории листы.
6.IX. 34.


ЭМИГРАНТЫ.

Мы дети изгнания- мы птицы бездомные,
Жизнь свою жили по чуждым краям.
Голод столовок, ночлежки холодные
Были всегдашние спутники нам.

Нас бури житейские сызмальства гнули,
Каждый богат был тяжелой нуждой,
Не тронули нас большевитские пули,
Но край неприветливо принял чужой.

Голод и холод, и муки изгнания
Всюду мы носим, как бремя с собой,
Сколько отчаянья, слез и страданья.
Скрывали от всех мы ночною порой.

Сколько молитв мы горячих читали,
Сколько проклятий шептали потом,
Сколько душевных мы мук испытали,
Лучше не думать, не помнить о том!

Жили мечтой мы всегда сокровенною:
Родина мать нас окликнет, простит.
Громом небесным над всею Вселенною
Оклик могучий ее прозвучит!

Но нет не вернуться домой серой птице
Не свить ей гнезда на родимых стволах,
Как старой, презренной, в лохмотьях блуднице,
Таскаться ей в людных, чужих городах.

Нет, не увидеть нам Родины дальней,
Никогда не вдохнуть аромата берез,
Напрасен был путь наш, тяжелый, печальный,
Потоки крови, пота и слез.

Мертвый ветер гуляет в степи на дорогах,
Над полями навис ядовитый туман,
И свирепую тризну по русском народе,
Окровавленный хищный вершит Атаман.
1943 г. Berlin

Это последнее стихотворение, написанное Владимиром Николаевичем, датировано 1943 годом, потом было уже не до поэзии, нужно было выживать.

Воспитание в Кадетских корпусах сохраняло историческую и нравственную воинскую традицию России. Горько было сознавать, что, пройдя великолепную воинскую подготовку, воспитанные в подлинной любви к Отечеству, воспитанникам кадетских корпусов не пришлось защищать свою Родину на полях сражений. Но отличное образование, позволило многим из них, сделать впоследствии хорошую карьеру. Кадетские корпуса, помимо военных дисциплин, давали первоклассное инженерное образование.

Приход к власти Гитлера в 1933 году, убийство в 1934 г. в Марселе хорватским террористом Короля Югославии Александра 1, привело русскую эмиграцию к новому драматическому Исходу. С началом Второй Мировой войны необходимо было сделать выбор: служить в нацистских войсках или остаться верным присяге, данной Александру 1 и эмигрировать из страны. Для многих выпускников Первого Русского Кадетского корпуса Великого Князя Константина Константиновича выбора не существовало. Служить Гитлеру для них было равносильно измене Родине и присяге. В роду Случевских изменников не было, умереть за Отечество почиталось для них высшей наградой. Но Отечества было отобрано, а умирать за бесноватого Гитлера, Владимир Случевский считал позором, поэтому выход был один – эмиграция.

Теперь уже на другой континент, в Америку.

До эмиграции в Америку, он непродолжительное время живёт в Австрии, в Зальцбурге, а позже в Мондзее, в семье своей тётки Александры Константиновны, младшей дочери поэта. Именно здесь Владимир Николаевич знакомится с хрупкой, изящной блондинкой Екатериной Борисовной Ренненкамф.

Екатерина Борисовна была приёмной дочерью морского офицера барона фон Бока Бориса Ивановича и Марии Петровны, дочери выдающегося государственного деятеля П.А.Столыпина, умершего от ран в 1911 г., после покушения на него в театре Киева.

Екатерина Борисовна ко времени знакомства с Владимиром Николаевичем была замужем. Но в самом конце войны ее муж Юлиус Ренненкамф погиб при загадочных обстоятельствах. От этого брака у Екатерины был сын Герман, или Герик, как ласково называли его в семье.

Встреча Владимира Николаевича и Екатерины Борисовны связала их на всю жизнь. В 1948 году Владимир Николаевич и Екатерина Борисовна обвенчались.

Венчание Владимира Николаевича и Екатерины Борисовны Ренненкамф с Мондзее, Австрия, 1948 году, шафером у них был Анатолий Вульфиус, тоже уроженец Царского Села

С женитьбой Владимира Случевского на Екатерине Борисовне род Случевских породнился не только с древним баронским родом фон Боков, выходцев из Германии и Прибалтики, но и стал иметь родственные связи с древним дворянским родом Столыпиных, первое упоминание о которых относится к концу XVI века.

Молодая семья пережила многое, безработицу, голод, лагеря ДИ-ПИ. Жили в бараках в тесной комнатушке, изредка подворачивалась какая-то работа, за которую платили гроши, выходить за пределы лагеря было невозможно, практически это было положение военнопленных, только без видимых оскорблений и издевательств, все, так называемые, союзники относились к ним с полным безразличием и презрением к их судьбам.

Оставаться в Европе Случевским было небезопасно. Шёл конец войны и, хотя поражение Германии было очевидно, но приход Советской Армии не вселял им надежды на безопасное будущее. Семья Боков и Случевских решает перебраться в Америку. Чтобы добраться до Америки, нужны были не только визы, но и деньги, а материальное положение семьи Боков и Случевского было в тот момент трудным. Помогла подруга детства Марии Петровны — Маруся Кропоткина, которая имела ферму под Сан-Франциско. Но после получения денег, перед семьёй встала другая проблема – визы. Семья переезжала в США по разным национальным квотам, в зависимости от места рождения каждого человека. Труднее всего было В.Н.Случевскому. Судя по рассказам его сына Николая, ему было отказано в визе, и Владимир Николаевич решается на отчаянный шаг. Из картофеля он вырезает печать, при помощи которой делает выездные документы и покидает Европу, отправляясь в трюме парохода в Америку. Эта печать, спасшая Владимиру Николаевичу жизнь, до сих пор, как семейная реликвия, хранится у его сына – Николая. Можно без труда представить себе, как и где закончилась жизнь Владимира Николаевича, если бы пограничники обнаружили подделку.

Русские эмигранты, нашедшие приют в Югославии, снова, уже во второй раз, а некоторые в третий, оказались рассеяны по всему миру. Боки и Случевские оказались в Сан-Франциско, где после войны было много русских.

Уже после Великой Отечественной войны воспитанники Кадетских корпусов стали искать и находить друг друга в разных городах и странах. По всему миру создавались Объединения кадет Российских Кадетских корпусов. Их выпускники оставались верными завету кадет: «Один в поле – и тот воин». «Рассеяны, но не расторгнуты». Такие объединения существуют по сей день, на всех континентах. 

Объединение кадет — организация общественная и существует только на пожертвования соотечественников. Но, тем не менее, желание делать добро, помогать семьям, преждевременно умерших собратьев, поддерживать в порядке русские памятники на кладбище, откликаться на чужую боль, хранить память о стране своих предков, сохранять язык, для них, детей первых русских эмигрантов это является не только духовной потребностью, но и долгом перед Родиной. Объединение русских кадет, куда входил Владимир Случевский, было прибежищем для многих русских эмигрантов, живущих в этом городе. Оно стало их малой Родиной — Россией, которую они, может быть, и не помнили, но почитали и любили истинной искренней любовью и сохраняли всё, что связывало их с ней.

Можно только поклониться этим людям, несущим, как Прометей, священный огонь своей неиссякаемой любви к России.

Оказавшись за океаном, благодаря своему незаурядному таланту, Владимир Николаевич стал инженером и сделал хорошую карьеру, что было совсем непросто в послевоенной Америке. По приезде в Америку семья Случевских прошла через бытовое неустройство, безработицу и безденежье. Только к началу 60-х годов, пройдя через все трудности, материальное положение В.Н.Случевского стало меняться. В течение долгих лет он служил инженером в крупной строительной кампании «Бехтель», находящейся в Сан-Франциско.

Всю жизнь, скитавшийся по углам, общежитиям, наемным квартирам, переезжая из страны в страну, он давно мечтал о постройке своего дома. В начале 60-х годов Владимир Николаевич начинает строительство дома в шестидесяти милях от Сан-Франциско на берегу Русской речки, в Форествилле. Он строит его своими руками, по своему проекту, отделывает по своему собственному вкусу, с двумя открытыми летними верандами, высокими потолками, просторными комнатами, во многом напоминающими никогда не виденный «Уголок» своего деда, поэта Константина Случевского. Словно поэт передал своему внуку генетическую память о своем любимом детище. 

Николай Владимирович Случевский с родителями: Екатериной Борисовной и Владимиром Николаевичем, Форествилл, Калифорния1975 г…

Дом строили долго, почти двадцать лет, но большую часть времени жили уже на Русской речке. Дом Случевских был открыт для всех друзей, которых было великое множество, бывшие кадетские друзья, знакомые по годам скитаний в лагерях ДИ-ПИ, друзья, которых они обрели в Сан-Франциско.

До сих пор о гостеприимстве Случевских в Сан-Франциско, кто их знал и любил, ходят легенды. Они жили широко, открыто, с радостью принимая всех. Не было недели, чтобы их дом не посещали друзья. Места хватало всем, часто оставались на ночлег. Купались, готовили шашлыки на воздухе в великолепном саду, выращенном Екатериной Борисовной и Владимиром Николаевичем. Собираясь, вспоминали Отечество и свою учебу в Корпусе, молодость. Лишения и трудности, перенесенные ими, покрывались патиной времени, и помнилось все самое лучшее: дружба, преданность, любовь. Владимир Николаевич часто играл на мандолине и гитаре, Екатерина Борисовна читала стихи, свои и русских поэтов, которых она знала наизусть множество. Дом Случевских на Русской речке – стал своеобразным «уголком» далекой России.

Екатерина Борисовна Случевская долгое время проработала корреспондентом русской газеты «Русская жизнь» в Сан-Франциско. Почти в каждом номере появлялись ее публикации. Она вела исторический раздел, рассказывая о памятниках культуры и архитектуры России, вела поэтическую рубрику, публиковала статьи о творчестве К.К.Случевского.

Всю себя без остатка она отдавала семье, для нее это было главное, душевное и физическое здоровье ее близких, матери, отца, мужа, сыновей.

Вела очень обширную переписку со своими родными по линии Столыпиных и Случевских, своими друзьями, разбросанными по разным странам и материкам. Под влиянием Александры Константиновны и Капитона Капитоновича стала интересоваться генеалогией своих семей.

Еще в конце 60-х годов между Фёдором Измайловичем Случевским, жившим в Ленинграде и Екатериной Борисовной, завязывается переписка. Екатерина Борисовна в 1991 г. писала Случевским в Ленинград:

«Обратите внимание на наш новый адрес. Мы уже десять лет как переехали на Русскую Речку, по старому Славянка. О Форте Росс Вы, конечно, слыхали. Наше место я прозвала Славянкой!
Конечно, посадили сразу берёзки, как можно жить без берёзок?!»

Как же нужно было любить и помнить Россию, чтобы спустя более полувека среди благоухающей вечнозелёной красоты Калифорнии сажать берёзки и бережно выращивать их! Существует такое поверие, что деревья долго не переживают тех, кто их посадил. Так оно и случилось. Три великолепные, раскидистые березы, «три калифорнийских сестры» стали чахнуть сразу же после кончины Владимира Николаевича в 2003 году, и летом 2005 года их пришлось спилить. Закрылась еще одна страница жизни, связанная с семьей Случевских.

Встреча Владимира Николаевича и Екатерины Борисовны связала их на всю жизнь. Случевские прожили вместе больше сорока лет. Это была семья, во многом сохранившая традиции русских дворянских семей. Благожелательность и душевная открытость, интеллигентность, образованность, радушие и гостеприимство, сохранение традиций – всё это составляло основу семейной жизни дома Случевских. В 1953 году 18 ноября у них рождается сын. В память о погибшем отце Владимира его назовут Николаем. Он становится всеобщим любимцем матери, бабушки, деда, своих теток, живущих на другом континенте. Они нежно и трогательно заботятся о нем, как некогда заботились о своем «Володичке».

 

Интервью с Николаем Владимировичем Случевским

 

Сыновья Герман и Николай не доставляли больших хлопот и тревог супругам Случевским. Германа воспитывала бабушка Мария Петровна и, несмотря на немецкие корни внука, она постаралась привить ему любовь к русскому языку и русской культуре. Ей удалось добиться этого. Герман прекрасно владеет русским языком и говорит на нём почти без акцента.

Вся семья владела языками: русским и английским. Немецкий и французский великолепно знала Мария Петровна, которая пользовалась у всех домашних непререкаемым авторитетом. Это была истинная женщина, оставшаяся до конца своих дней аристократкой духа, примером и образцом для подражания. Мария Петровна прожила долгую жизнь и не дожила до своего столетнего юбилея всего три с половиной месяца. Ещё в 50-х годах она напишет книгу об отце, под названием «Воспоминания о моём отце», которая выйдет в Нью-Йорке в 1953 году и будет переиздана в России в 1993г.

Екатерина Борисовна умерла в 1993, Владимир Николаевич Случевский умер десять лет спустя, в июне 2003 года. Им так и не довелось увидеть Россию и услышать шум её берёзовых рощ.

Екатерина Борисовна похоронена в Форествиле, на речке которую она называла Славянкой. Владимир Николаевич завещал похоронить себя рядом с женой. Так они и лежат рядом под сенью посаженных сыновьями сосен.

До последнего времени Николай Владимирович Случевский постоянно жил в Калифорнии. Он бережно хранит память о предках из России, свободно владеет русским языком, интересуется историей своего рода. Он же являлся хранителем уникального семейного архива, переданного ему младшей дочерью поэта К. К.Случевского Александрой Константиновной Случевской — Коростовец. В этом архиве сохранилось обширное эпистолярное наследие, фамильные портреты предков середины XVIII-XIX вв., предметы быта этой же эпохи, живописные полотна, начиная С XVII и кончая XX вв., фамильные иконы, громадный фотоархив, книги, уникальные альбомы с автографами знаменитых поэтов, писателей, артистов, музыкантов, певцов, художников, политических и общественных деятелей, а также архив документов, относящийся не только к семье Случевских, но и к царствующему дому Романовых, с представителями которого были близки семьи Случевских и Столыпиных.

В настоящее время внук Николая Константиновича большую часть времени проводит в России, активно участвуя в создании «Столыпинского мемориального центра развития и реформ», в состав которого должны войти: музей-архив, институт развития государственных реформ и институт образования.

На снимке он в центре:

В 2007 году наиболее ценная часть архива Случевских с благословения Н. В. Случевского была перевезена из США в Россию Ириной Евгеньевной Иванченко, автором книги о роде Случевских. Благодаря ее усилиям потомки поэта К. К. Случевского ныне ежегодно встречаются в Усть-Нарве (Нарва— Иыэссу, Эстония) и Петербурге.

 

Подготовлено специалистами Музея Николаевской гимназии

 

Источники:

  1. Статья написана на основе сведений, предоставленных биографом рода Случевских, автором книги «Род Случевских в истории. Портреты и судьбы». СПб.: Академический проект, 2004,  Ириной Евгеньевной Иванченко. Фотографии семейного архива Случевских предоставлены Музею николаевской гимназии также Ириной Евгеньевной ©
Рейтинг: +1 Голосов: 1 4021 просмотр
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!