Навигатор по сайту Туристу Энциклопедия Царского Cела Клубы Форумы Доска объявлений


Авторизация
Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?

1904 - 1915 гг. Беер Нина Дмитриевна Воспоминания царскоселки: Отец

 

Продолжение. Ранее — Плебеи и патриции

Эта глава воспоминаний1 посвящена отцу Беер Нины Дмитриевны — Судовскому Дмитрию Аркадьевичу (1873 – 1942), педагогу, служившему в Императорской Нколаевской Царскосельской гимназии и в Реальном училище Николая II.

 

Воспоминания Нины:

 

Он был "строг и справедлив". Пользуюсь ходячей фразой, но, может быть и не всегда. Окончив физико-математический факультет Петербургского Университета, папа стал преподавать в Реальном училище Царского Села "естествознание" и географию.

 

 

Теперь, "естествознания нет, но география осталась. Он великолепно преподавал, он был влюблен в свое дело, и это я слышала от многих его учеников и даже прошлым летом мне удалось познакомиться с одним из них здесь, в г.Пушкина, с Василием Логиновичем Немировским.

Папа был живой, умный, смелый, как потом выяснилось, человек. Он великолепно (опять великолепно, то что же сделать очень уж это подходящее слово) знал греческий и латинский язык, музыку, поэзию, живопись. Животных страшно любил. У нас были собаки, кошки, ящерицы, ежи, птицы, зеленые лягушки и даже ящерица желтопузик, похожая на змею, которую запирали в папин кабинет, если приходили гости, так как ее боялись.

Папин кабинет был священным местом, входить туда можно было по особому позволению. Там стоял письменный стол, к которому нельзя было прикасаться, а на стенах стеллажи с книгами сверху до низу. Книги были всякие, и когда я стала постарше, мне разрешалось их брать.

Говорили, что, если бы отец не стал учителем, то он мог бы стать неплохим актером. Действительно наряду с музыкальными вечерами (о которых после), у нас устраивались и литературные вечера. Каждый из присутствующих мог читать, что хотел, а папа читал часто рассказы А.П.Чехова или Горбунова. Это было то, что теперь носит название " One man’s show", т.е. "театр одного актера". Мы очень любили, когда отец читал Гомера, сперва по-гречески, а потом в переводе "Я список кораблей прочел до половины...", кажется так у 0.Мандельштама? Не помню шла ли там речь о кораблях, но мне страшно нравилась история о каких-то лягушках, которые кричали: Бре-ке-ке-кекс".

Греческому языку я не пыталась научиться, да сказать искренне его звучание не производило на меня особого впечатления, но зато латынь, латынь я обожала: "… Кругом звучало пенье. Медленная, медная латынь породнилась с шумами пустынь. (Гумелев. Открытие Америки).

Всегда вспоминаю эти строчки, когда думаю о латыни. Какая она была действительно "медленная и медная". Как завороженная слушала я стихи Виргилия, речи Цицерона, с последующим переводом, конечно. Уже находясь в гимназии упросила отца учить меня латыни. Училась прилежно, и мы дошли с ним до Записок Цезаря о Галльской войне. Это потом мне очень помогло в Университете.

В.Л.Немировский рассказывал мне, что отец на занятиях никогда даже не повышал голоса, но тем не менее стоило только реалистам резвящимся в коридоре во время перемены увидеть его фигуру в синем форменном мундире, как моментально наступала полная тишина. Я отца тоже немножко побаивалась в случае, если мое "преступление" передавалось ему на рассмотрение. Я не помню, что он в точности говорил, но он так говорил, что потом уже больше никогда не приходило на ум совершить подобный поступок.

Мы гуляли с ним в парках, и от него впервые я услышала такие слова, как "барокко, готический стиль".

 

 

Он показывал мне дворцы, павильоны, рассказывал кто и когда их строил. Он показывал мне птиц, деревья, траву, цветы. Очень интересными были эти прогулки.

А со своими реалистами он ездил в Поповку, там были какие-то знаменитые камни, если я только не вру, что ради них они туда ездили, совершал с ними длинные экскурсии.

Отец до самой своей смерти от голода в 1942 г. был окружен своими учениками. Среди них был и профессор Военно-Медицинской Академии Коршкиан и кинооператор Андрюша Москвин и многие, многие другие. Он прожил интересную и щедрую жизнь, много дал людям и они ему отплатили тем же.

Когда мне исполнилось лет 19, папа стал брать меня на концерты в Павловский вокзал, до войны существовало еще это хрупкое деревянное сооружение, так же как существовала еще Воронихинское чудо — Розовый павильон. Лучше всего я помню запах Павловского вокзала — смесь дерева и каких-то очень тонких духов.

 

 

А наибольшее впечатление почему-то производила на меня там музыка Сибелиуса, в особенности его поэма симфоническая "Финляндия", Я закрывала глаза и мне казалось, что вот сейчас волна этой музыки разобьется о прибрежные камни. Вечером было немного жутко ехать в поезде через парк мимо Музыкального павильона " salon du musique ", который называли просто "Соленый мужик", а потом засыпать под звуки только что услышанной музыки.

А по городу Царскому Селу и по городу Павловску ездили тогда на извозчиках. Извозчики жили в деревне Кузьмино за Египетскими воротами. Зимой это были санки, а летом экипажики, у которых подымался верх, если шел дождь. Мест было два, но для детей напротив сиденья была скамеечка, на которой я в своей юной жизни много поездила.

На масленницу (была такая пора перед Великим постом), кроме блинов с разными вкусными грибками и рыбкой, в город приезжали чухонские вейки. Все лошади были украшены разноцветными лентами и колокольчиками, а сани выложены сеном и покрыты коврами. Ну и уж носились же эти мохнатые маленькие чухонские лошадки!

У папы, так как он ездил давать частные уроки к аристократам, таким как Плаутин, Кочубей, Святополк-Мирский и т.д., был свой извозчик Владимир. Я не знаю, как они там с отцом договаривались, но, если нам надо было куда-нибудь ехать, то появлялся Владимир со своей коричневой лошадью, моей доброй приятельницей. Когда мы уезжали из Царского Села в Кронштадт (на горе наше!) вез нас на вокзал Владимир. Отец пожал ему руку на прощанье и мне показалось, что в глазах у обоих мелькнули слезы (тогда ведь люди-то были чувствительные или "по-научному" сентиментальными), ну а я, конечно, целовала лошадь в морду. Все извозчики были тогда одеты одинаково в синие долгополые тулупы1, подпоясанные кушаком, иногда разноцветным.

 

 

Отдаю отцу все должное, а о маме ни слова. Маму я обожала, отца любила. И в Кронштадте кроме других прелестных вещей случилось то, о чем пришлось написать:

"Детство мое, золотое детство!
Папа и мама еще вдвоем.
Их разлуку — мое наследство
Горько ношу я в сердце своем."

После этой разлуки мама уже не могла улыбаться. Есть такие люди, для которых вся жизнь в одном человеке. Мамина жизнь кончилась в 1915 году; даже я, которая, конечно, была ей очень дорога, ничего не могла сделать. Мама прожила со мной до 1939 г. Она имела все, что я могла ей дать, но не это ей было нужно, а того, кто ей был нужен я вернуть не могла. Но я никого не виню, никого не осуждаю. Отца я очень жалела потом, ему было плохо, но ведь жизнь такая жестокая и сложная вещь! Только все же тем, у кого есть дети расходиться не надо. Травма это большая для ребят.

_______________________________

1 Это был совсем не тулуп, он назывался армяк. 

 

Продолжение: Красавец драгун

 

Бровкина Т.Ю., зав. Музеем Николаевской гимназии. Воспоминания и документы публикуются впервые

 

Источники:

  1. Воспоминания переданы в фонд МНГ  Марией Лютой, за что мы ей чрезвычайно признательны.
  2. Краткий отчет об Императорской Николаевской Царскосельской гимназии за последние XV лет ее существования. (1896-1911). Спб., 1912. 100 с. С.27, с1 августа 1907 года 1 августа 1901 по 1 августа 1906 года
  3. ЦГИА СПб. Ф. 19, Оп.127, Д. 3333. Л. 17. Запись метрической книги Рождественской цекрви

 

Рейтинг: +1 Голосов: 1 2546 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!