Навигатор по сайту Туристу Энциклопедия Царского Cела Клубы Форумы Доска объявлений


Авторизация
Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?

В семье историографа Карамзина

В первыеН. М. Карамзин приехал в Царское Село сженой и четырьмя детьми в 1816 году. Его старшей дочери Софье было тогда четырнадцать лет, младшему сыну Александру — всего несколько месяцев. Семья писателя поселилась в одном из кавалерских домиков, который стоит на углу Садовой улицы и Леонтьевской. Дом этот и теперь часто называют домом Карамзина; нынешний его адрес: Садовая, 12.

Как вспоминал один из современников, Карамзин был «высокого роста, немолодых лет и прекрасной наружности… Лицо его было продолго-шпое, чело высокое, открытое, нос правильный, римский. Рот и губы имели какую-то особенную Приятность и, так сказать, дышали добродушием. Глаза небольшие, несколько сжаты, но прекрасного разреза, блестели умом и живостью. Вполовину поседелые волосы зачесаны были с боков на верх головы. Физиономия его выражала явственно душевную простоту и глубокую проницательность ума… В его приемах, обращении и во всех движениях соединялось глубокое познание светских приемов с каким-то необыкновенным добродушием и простотою патриархальных времен».

Известный писатель, поэт, литературный критик и издатель Николай Михайлович Карамзин начиная с 90-х годов XVIII века в течение тридцати с лишним лет был одной из центральных фигур в исторической науке, литературной и общественной жизни России.

В 1803 году Карамзин приступил к работе над фундаментальном многотомным сочинением «История государства Российского». Этот труд имел огромное общественное значение. Недаром специальным указом Александра I от 31 октября 1801 года Карамзин был удостоен официального звания историографа. Создание «Истории» стало делом всей жизни писателя. Он работал над ней 21 годдо самой смерти.

Обращение Карамзина к истории России не было случайным. В ряде своих статей, излагаяпрограмму развития русской словесности, он указывал, что основной задачей литературы является забота
о нравственном образовании народа, и прежде всего о его патриотическом воспитании. «Патриотизм,— писал Карамзин,— есть любовь к благу и славе отечества и желание способствовать им во всех отношениях». Основой деятельности писателя Карамзин считал убеждение в том, что «труд его не бесполезен для отечества», что писатель помогает своим читателям «лучше мыслить и говорить».

Карамзин подчеркивал, что воспитание патриотизма успешнее всего осуществляется на конкретных примерах, а история России дает в этом смысле замечательный материал, ибо именно в русской истории художник может найти «героические характеры».

К декабрю 1815 года были закончены первые иосемь томов, и в начале февраля 1816 года Карамзин приехал из Москвы в столицу, чтобы представить свой труд Александру I. Царь одобрил сочинение историографа. Карамзину было предложено продолжать свою работу и поселиться в Петербурге. 4 апреля он извещал своего брата:
Положено печатать в Петербурге, а мне жить летом в Царском Селе… Петербург славный город, но жить в нем дорого, не знаю, как мы там устроимся".

В Российском государственном историческом архиве хранится «Дело об отводе статскому советнику Карамзину в Царском Селе особенного дома, для жительства его с семейством». 5 апреля 1816 года известный государственный деятель того времени Л. Н. Голицын писал члену Государственного совета графу Ю. П. Литта о том, что Александр I распорядился, чтобы «историографу Российской империи статскому советнику Карамзину отведен был в Царском Селе особый дом для жительства его с семейством».

На это письмо Ю. П. Литта 9 апреля 1816 года ответил князю А. Н. Голицыну: «… для такового помещения г. Карамзина остается там один толькокавалерский дом по Садовой улице, противу дома, занимаемого управляющим Царским Селом, имеющий в нижнем этаже бив верхнем две комнаты, при коем в недавнем времени выстроены по распоряжению моему службы и людские. Но как  дом сей с прочими таковыми вовсе не омеблирован, то не угодно ли будет вашему сиятслыству отнестись о сем обстоятельстве к г. обергофмаршалу  без мебелей там жить неудобно».

25 мая 1816 года, уже из Царского Села, Карамзин писал своему другу поэту Ивану Ивановичу Дмитриеву: «Мы приехали благополучно 25 мая в пятом часу вечера и нашли свой домик приятным..." Неделю спустя в письме к Вяземскому он сообщал «… мы живем по-здешнему в приятном месте. Домик изрядный, сад прелестный; езжу верхом, ходим пешком и можем наслаждаться уединением".

В Царском Селе Карамзин продолжал работу над "Историей государства Российского» и следилза печатанием первых ее томов, которое затянулось на два года. Вяземский позже вспоминал: «Он вставал довольно рано, натощак ходил гулять пешком или ездил верхом, в какую пору года ни было и в какую бы ни было погоду. Возвратясь, выпивал две чашки кофе, за ними выкуривал трубку табаку… и садился вплоть до обеда за работу, которая для него была также пища и духовная и насущный хлеб...».

Работая над «Историей», Карамзин стремился прежде всего к точности изображения событий, он собрал и систематизировал тысячи фактов, причем многие из них были впервые лично им обнаружены в летописных источниках. Переписывать главы «Истории» помогала емужена Екатерина Андреевна, а потом эту работу с ней стали разделять и его дочери Софья и Екатерина.

Летом 1816 года в Царском Селе Карамзина часто навещали его друзья по литературному кружку «Арзамас»: В. А. Жуковский, П. А. Вяземский, Д. Н. Блудов, Ф. Ф. Вигель, Д. В. Дашков, А. И. Тургенев и другие.
Кружок этот, сложившийся в 1815 году, объединял людей, связанных не только литературными, но и тесными дружескими отношениями. Он противостоял литературному обществу «Беседа Любителей русского слова», которое возглавлял местный государственный деятель и литератор начала XIX века ярый реакционер А. С. Шишков.

В борьбе этих литературных группировок яркопроявились особенности общественной жизни Росии первой четверти XIX века. В эпоху, предшествующую восстанию декабристов, с небывалой ранее остротой встал вопрос о путях развития русской культуры. Передовые деятели русского общества борьбу за развитие национального искусства и культуры связывали с критикой самодержавия и крепостничества, с распространением освободительных  идей.

Карамзин и его сторонники стремились приблизить литературный язык к разговорному, очистить его от церковнославянизмов, открыть дорогу заимствованной из других языков лексике, которая обозначала новые, неизвестные в русском общественном быту понятия. Не случайно Пушкин впоследствии писал, что Карамзин «возвратил» русскому языку «свободу, обратив его к живым источникам народного слова». «Арзамасцы» боролись за новые пути в искусстве, проповедовали просветительскую идеологию.

Несмотря на то что «Беседа» пользовалась поддержкой правительства, она не смогла одолеть «Арзамаса», так как на его стороне, по словам В. Г. Белинского, «был дух времени, жизненное развитие и таланты». К 1817 году «Беседа» распалась, но и «Арзамас» просуществовал недолго. Внутри кружка все резче обозначались два направления: умеренное — во главе с Н. М. Карамзиным, В. А. Жуковским, Д. Н. Блудовым и более радикальное, которое составляли А. С. Пушкин, П. А. Вяземский и будущие декабристы М. Ф. Орлов, Н. И. Тургенев и другие. «Арзамас» собирался все реже и в 1818 году окончательно распался.

Среди дворянских семейств, сыгравших замер ную роль в общественно-литературной жизни Росии первой половины XIX века,— таких, как Муравьевы, Тургеневы, Аксаковы и другие,— семья Карамзиных занимает совершенно особое место. Карамзину, по словам историка М. П. Погодина, «приезжали друзья, ученые, литераторы и другие государственные, или те молодые таланты, которым было суждено впоследствии занять важные государственные места. Разговор шел обо всех предметах, которые могли интересовать русского гражданина и образованного человека. Новости литературные и политические, отечественные и иностранные, вопросы по разным отраслям государственного управления, известия об отсутствующих родных и друзьях, рассказы о временах прошедших царствований, о тогдашнем состоянии России, о замечательных людях того времени; особенно же о тех, которых собеседующие застали еще в живых, -  все эти предметы сменялись одни другими. Разговор всегда шел оживленный. Николай Михайлович особенно одушевлялся, когда дело шло о России и об ее пользах».

Душой семьи и того дружеского кружка, который груруппировался вокруг Карамзина, была жена писателя Екатерина Андреевна. Она происходила из давно близкой Карамзину семьи Вяземских. Петр Андреевич Вяземский, который был на двенадцать лет моложе ее, приходился ей сводным братом. Екатерина Андреевна была второй женой Карамзина. Первым браком он был женат на Ел изавете Ивановне Протасовой, которая умерла вскоре после рождения старшей дочери писателя, Софьи.

Биограф Карамзина А. В. Старчевский пишет «Карамзина была в молодости необыкновенно красива, и следы этой красоты остались у нее и в старости». В 1816 году ей было 36 лет. «Красавицей» называет ее, со слов Д. Н. Блудова, П.И. Бартенев, имея в виду 1816—1817 годы. Она был хорошо образована, живо интересовалась вопросами литературы, истории, европейской политики. Современники вспоминают о ней как женщине очень умной, «характера твердого и всегда ровного, сердца доброго, хотя, по-видимому, с первой встречи, холодного».

В Царском Селе Карамзин обычно старался оставаться как можно дольше, до глубокой осени. Один из современников вспоминает: «Приходя ранее других в осенние вечера, я заставал все семейство Карамзиных у круглого стола… В11 часов подавали чай, который разливала сама Екатерина Андреевна».

«Обыкновенными посетителями Карамзина,— пишет Погодин,— были граф Румянцев, сын фельдмаршала, помнивший до самых мелочных подробностей весь двор Екатерины… Дмитрий Николаевич Блудов, живая энциклопедия всевозможных сведений и современных известий; князь П. А. Вяземский, острроумный поэт, родственник и друг Карамзиных; И Л. Жуковский и А. С. Пушкин, уже любимые в России поэты, взросшие пред глазами Карамзина; Д. В. Дашков, пылкой приверженец Карамзина, владевший пером человека государственного; А. И. Тургенев, который успевал везде...».

Постоянно бывал у Карамзиных и поэт К. Н. Батюшков. Ближе всех Карамзину были В. А. Жуковский и А. И. Тургенев. Именно Карамзин представил Жуковского ко двору и рекомендовал в учителя русского языка для жены будущего императора Николая I. Александр Иванович Тургенев — старший брат одного из видных теоретиков декабризма Н.И.Тургенева — занимал должность директора департамента духовных дел и вероисповеданий, был человеком широко образованным и обладал удивительной разносторонностью интересов: прекрасно знал литературу, историю, собирал старинные рукописи, редкие книги.

А. И. Тургенев был верным исполнителем поручений Карамзина, сообщал ему самые различные новости, «доставлял,— по словам Погодина,— сведения об исторических сочинениях и предприятиях во всей Европе». Карамзин всегда очень тепло отзывался о А. И. Тургеневе: «Я давно знаю его чистую открытую душу, чуждую всяких интриг, ненавидящую лесть, его редкое стремление к добру. Таких людей у нас мало… Для нас же, для нашего дома, он незаменим».

Летом 1816 года у Карамзина почти ежедневно бывал Пушкин. Юный поэт пользовался книгами из обширной библиотеки Карамзиных и нередко вел долгие и серьезные беседы с почтенным хозяином дома. «Нас посещают здесь питомцы Лицея: поэт Пушкин, историк Ломоносов и смешат своим добрым простосердечием. Пушкин остроумен»,— писал Карамзин Вяземскому. Лицеист Горчаков в одном из своих писем сообщай «Пушкин свободное время свое во все лето проводил у Карамзина, так что ему стихи на ум  не приходили, но так как Карамзин сегодня уезжает совсем, то есть надежда, что в скором времени мы услышим и знакомый голос дома лиры».

«Пушкин с молодых лет был принят и дом» Карамзина...— писал Погодин,— он нашел в Карамзине первого покровителя и советника, которого часто, впрочем, выводил из терпения. В Царском Селе всякий день, после классов, прибегал он к Карамзиным из Лицея, проводил у них вечера, рассказывал и шутил, заливаясь громким хохотом, но любил и слушать Николая Михайловича и унимался, лишь только взглянет он строго или скажет слово Екатерина Андреевна; он любил гулять с его семейством и играть с детьми».

Летом 1816 года в Царском Селе в семье Карамзиных Пушкин сблизился с В. А. Жуковским, П. А. Вяземским, А. И. Тургеневым. У Карамзина произошла его первая встреча с П. Я. Чаадаевым. Дружбу с Карамзиными Пушкин сохранил на всю жизнь. Находясь в ссылке, поэт писал 24 марта 1821 года Н. И. Гнедичу: «Что делает Николай Михайлович? Здоровы ли он, жена и дети? Это почтенное семейство ужасно недостает моему сердцу». А в конце октября 1824 года он обращается к Жуковскому: «Введи меня в семейство Карамзина, скажи им, что я для них тот же. Обними из них кого можно; прочим — всю мою душу».

С совершенно особым чувством Пушкин всегдa относился к Екатерине Андреевне Карамзиной. Предмет его первой и благородной привязанности» так называет Карамзину одна из их общих знакомых, рассказывая о последних минутах поэта. И о чувство благоговейной любви и привязанности, возникшее в юности, оставило в душе Пушкина след на всю жизнь. Став женихом Н. Н. Гончаровой, поэт обращается мыслью к Карамзиной, желая знать ее мнение, ей одной из первых он сообщает о своей женитьбе. Письмо Екатерины Андреевны к Пушкину от 3 марта 1831 года полно участия и  заботы о будущем поэта. Можно предположить, что во время работы над романом «Евгений Онегин», делая наброски строф, изображающих гостиную Татьяны, Пушкин вспоминал гостиную Карамзиных.



В гостиной истинно дворянской

Чуждались щегольства речей

И щекотливости мещанской

Журнальных чопорных судей.

Хозяйкой светской и свободной

Был принят слог простонародный

И не пугал ее ушей

Живою странностью своей...

Никто насмешкою холодной

Встречать не думал старика.

Заметя воротник немодный

Под бантом шейного платка.

И новичка-провинциала

Хозяйка спесью не смущала.

Равно для всех она была

Непринужденна и мила.

В феврале 1818 года первые восемь томов «Истории» Карамзина вышли в свет. Многотомное сочинение с научным заглавием, изданное большим по тем временам тиражом —три тысячи  экземпляров,— разошлось за один месяц. В конце того же года начало выходить второе издание.

П. А. Вяземский писал, что появление труда Карамзина «было истинно народным торжеством и семейным праздником для России», что страна, «долго не знавшая славного родословия своего, в первый раз из книги сей узнала о себе, ознакомилась со стариною своею, с своими пред ками, получила книгою сею свою народную гра моту, освященную подвигами, жертвами, родною кровью, пролитою за независимость и достоинство имени своего». Тогда же, в 1818 году, Карамзин был принят в члены Российской Академии.

Но «Историю» не просто с интересом читали, она вызвала страстные, непримиримые споры. Это было время, когда в России особенно остро встал вопрос об уничтожении крепостного права и принятия конституции. Карамзин же, верный своим убеждениям, утверждал «спасительную пользу самодержавия» для России, пытался доказать, что многие факты прошлого «мирят» с несовершенством настоящего. Будущие декабристы, отдавая должное литературным достоинствам «Истории», были возмущены политической идеей этого произведения. Пушкин разделял мнение своих друзей и не скрывал этого от Карамзина. По всей вероятности, в это время произошла та перемена в их отношениях, о которой поэт позднее писал: «Карамзин меня отстранил от себя, глубоко оскорбив и мое честолюбие и сердечную к нему приверженность».

Но, несмотря на холодные отношения, которые установились между ними, Карамзин принял большое участие в смягчении участи Пушкина в 1820 году, когда решался вопрос о ссылке поэта. Вообще Карамзин относился к Пушкину очень благожелательно, хотя политическое свободомыслие поэта, мятежный дух его поэзии были ему чужды.

После того как вышли в свет первые восемь томов «Истории», Карамзин продолжал работать над девятым и десятым томами, посвященными Ивану Грозному и Борису Годунову. Особенно iхорошо работалось летом в Царском Селе. Историк считал Царское Село прекрасным местом — без| сомнения лучшим вокруг Петербурга». 19 апреля 1820 года он писал И.И.Дмитриеву: «Думаю недели через две ехать в Царское Село на лето. Хорошо если бы Бог дал мне дописать там царя Ивана. Еще две главы остается о Сибири и проч.».

Однако вскоре после переезда Карамзина в Царское Село произошло событие, которое заставило историка на некоторое время прекратить работу.

12 мая 1820 года случился пожар в Екатерининском дворце. Сгорела дворцовая церковь и прилегающие к ней помещения. Огонь перекинулся на Лицей и кавалерские домики. 14 мая Карамзин сообщал И. И. Дмитриеву: «Пишу к тебе с пепелища: третьего дня сгорело около половины здешнего великолепного дворца: церковь, Лицей, комнаты императрицы Марии Федоровны и государевы. Часу в третьем, перед обедом, я спокойно писал в своем новом кабинете и вдруг увидел над куполом церкви облако дыма с пламенем: бегу к дворцу… Ветер был сильный… Огонь пылал, и через десять минут головни полетели и на историографический домик: кровля наша загорелась. Я прибежал к своим. Катерина Андреевна не теряет головы в таких случаях; она собрала детей и хладнокровно сказала мне, чтобы я спасал свои бумаги». В письме к П. А. Вяземскому Карамзин, рассказывая о пожаре во дворце, писал: «Дело окончилось убытком миллионов до двух: мирская шея толста».

Все же в 1820 году Карамзины оставались и Царском Селе, как обычно, до глубокой осени «Видишь, что мы еще наслаждаемся сельскими красотами!..— писал историк 19 октября Дмитриеву.— Вывезу отсюда Ермака с Сибирью и смерп Иванову...»  Осенью друзья приезжали реже, и свободными вечерам время посвящалось чтению. Карамзин обычно садился спиной к свету, чтобы дать отдохнуть глазам. Остальные члены семьи читали по очереди вслух. «Романы, в особенности Вальтер-Скоттовы, составляли вечерние наслаждения Карамзина,— писал М. П. Погодин.— Часто, около полночи, когда прекращалось семейное чтение, он упрашивал чтецов остаться на несколько минут… и прочесть сколько-нибудь более».

В 1821 году вышел в свет девятый том «Истории». Он вызвал еще больший интерес, чем первые восемь. Для Карамзина не прошли бесследно ни споры вокруг его исторического труда, ни события 1819—1820 годов. Не меняя своих идейных позиций, Карамзин на многочисленных примерах показывал, как легко и часто русские самодержцы отступали от своих высоких обязательств, пренебрегая интересами отечества. Девятый и вскоре вышедший в свет десятый тома «Истории» воспринимались читателями как злободневный политический урок.

Огромное политическое значение девятого и и.итого томов карамзинской «Истории» сразу осознали и высоко оценили декабристы. С восхищением отозвался о девятом томе «Истории» Рылеев: «Ну, Грозный! ну, Карамзин! — не знаю, чему мне удивляться, тиранству ли Иоанна, или дарованию нашего Тацита!». Рылеев в работе над своими историческими думами использовал материалы девятого тома, Причем «История» Карамзина дала ему много сюжетов, подсказала пути художественного изображении некоторых исторических характеров.

Девятый том читали с упоением, и не случайно пересмотрел свой взгляд на «Историю» и Пушкин. Оценивая это произведение, поэт писал, что «древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка — Коломбом». И далее: «„История государства Российского" есть не только создание великого писателя, но и подвиг честного человека». Работая над трагедией «Борис Годунов», Пушкин для изучения исторических фактов пользовался сочинением Карамзина. Карамзину Пушкин и посвятил свою трагедию.

В 1822 году семья Карамзина переселилась из кавалерского дома в Китайскую деревню. «Мы уже 10 дней в Китае: чисто и красиво»,— писал Н. М. Карамзин 19 мая 1822 года. И. И. Дмитриев, который, приезжая летом 1822 года в Царское Село, останавливался в Китайской деревне, позже рассказывал: «Живущие в домиках имеют позволение давать… для приятелей и соседе и своих обеды, концерты, балы и ужины. В каждом домике постоялец найдет все потребности для нужды и роскоши: домашние приборы, кровать с навесом и ширмами; уборный столик, комод для белья и платья, стол, обтянутый черною кожею и чернильницею и прочими принадлежностями, самоовар, английского фаянса чайный и кофейный прибор с лаковым подносом и, кроме обыкновенных простеночных зеркал, даже большое, на ножках, цельное зеркало. Всем же этим вещам для сведения постояльца, повешена в передней комнате  у дверей опись, на маленькой карте, за стеклом и в раме. При каждом домике садик: посредине круглого дерна куст сирени, по углам тоже, для отдохновения железные канапе и два стула, покрытых зеленою краскою. Для услуг определен придворный истопник, а для надзора за исправностью истопников один из придворных лакеев».

И дальше, вспоминая первые числа июня 1822 года, Дмитриев сообщает: «Я нашел Карамзина в Сарском Селе. Государь… назначил ему с семейством его два китайские домика, которые и были занимаемы с начала весны до глубокой осени… В Сарском Селе,— продолжает Дмитриев,— мне был отведен для временного житья один из китайских домиков, в ближайшем соседстве с Карамзиным… Наши домики разделяемы были одним только садиком, чрез который мы друг к другу ходили. Всякое утро он, отправляясь в придворный сад, захаживал ко мне и заставал меня еще в попостели… По возвращении с прогулки Карамзин и и куривал трубку табаку и пил кофий с своим семейством. Потом уходил в кабинет и возвращался к нам уже в исходе четвертого часа, прямо к обеду.  После стола он садился в кресло дремать или читать заграничные ведомости; потом, сделав еще прогулку, проводил вечер с соседями или короткими приятелями. В числе последних чаще других бывали В.А. Жуковский и старший Тургенев».

В Китайской деревне у Карамзина побывал и А.С.Грибоедов. «… Стыдно было бы уехать из России, не видавши человека, который ей наиболее приносит своими трудами. Я посвятил  ему день в Царском Селе и на днях еще раз поеду на поклон»,— писал Грибоедов Вяземскому перед отъездом в Персию.

С каждым годом Карамзин все более привязывался к Царскому Селу. 14 октября 1824 года он пишет Вяземскому: «Живем в уединении, которое  имеет свои прелести. Поутру занимает меня «История», а ввечеру романы. Сидим семейным круж ком, читаем вслух и плачем. Барышни наши уверяют, что таких приятных вечеров не может бы ть в городе. На сей раз и домики наши довольно гтеплы. Думаем остаться здесь до ноября».

О душевном состоянии Карамзина в этот период его жизни в Царском Селе можно судить по его письму к И. И. Дмитриеву от 22 октября 1825 году«… я точно наслаждаюсь здешнею тихою, уединенною жизнью, когда здоров и не имею сердечной тревоги. Все часы дня заняты приятным образом: в девять утра гуляю по сухим и в ненастье дорогам вокруг прекрасного, нетуманного озера… В 11- м
завтракаю с семейством и работаю с удовольствием до двух, еще находя в себе и душу и воображение; в два часа на коне, несмотря ни на дождь, ни на снег, трясусь, качаюсь — и весел; возвращаюсь с аппетитом, обедаю с моими любезными, дремлю в креслах, и в темноте вечерней еще хожу час по саду, смотрю вдали на огни домов, слушаю колокольчик скачущих по большой дороге и нередко крик совы; возвратясь свежим, читаю газеты, журналы… и девять часов пьем чай за круглым столом, и с десяти до половины двенадцатого читаем с женою И с двумя девицами Вальтер-Скотта, романы… Всегда жалея, что вечера коротки.… Рад жить так но конца жизни.… Что мне город?… Работа сделалась для меня опять сладка: знаешь ли, что я с о слезами чувствую признательность к небу за свое Историческое дело?».

Лето 1825 года было последним в жизни Карамзина. 15 ноября 1825 года Карамзины переехали в Петербург. В январе 1826 года Карамзин тяжело заблел и 22 мая умер. Он не успел закончить «Историю». Двенадцатый том обрывался на фразе: Орешек не сдавался...»

После смерти Карамзина его вдова Екатерина Александровна старшая дочь Софья Николаевна сумели сохранить и расширить тот литературно-общественный кружок, который группировался вокруг писателя. Авторитет имени Карамзина, простота и сердечность в обращении, принятые в его семье, возможность в непринужденной обстановке обсудить новости литературной и общественной жизни России и Европы — все это привлекало к Карамзиным писателей, общественных деятелей и просто умных и интересных людей. Именно в эти годы сложился знаменитый «салон Карамзиных».

«Салон Екатерины Андреевны Карамзиной,— писала в своих воспоминаниях А. Ф. Тютчева — старшая дочь поэта Ф. И. Тютчева,— в течение двадцати и более лет был одним из самых привле¬кательных центров петербургской общественной жизни, истинным оазисом литературных и умствен¬ных интересов среди блестящего и пышного, но мало одухотворенного петербургского света». И далее: «Трудно объяснить, откуда исходило то обаяние, благодаря которому, как только вы переступали порог салона Карамзиных, вы чувствовали себя свободнее и оживленнее, мысли становились смелей, разговор живей и остроумней. Серьезный и радушный прием Екатерины Андреевны, неизменно разливавшей чай за большим самоваром, создавал ту атмосферу доброжелательства и гостеприимства, которой мы все дышали...».

По словам А. И. Кошелева, известного в то время публициста, постоянного посетителя салон Карамзиных, «эти вечера были единственными в Петербурге, где не играли в карты и где говори по-русски».
«В карамзинской гостиной,— вспоминал Кошелев,— предметом разговоров были не философские предметы, но и не петербургские пустые сплетни и россказни. Литературы, русская и иностранная, и
важные события у нас и в Европе… составляли всего чаще содержание наших оживленных бесед...» «Ковчегом Арзамаса» называла салон Карамзиных А. О. Смирнова-Россет, "радушным, милым, высокоэстетичным домом» — писатель В.А. Сологуб.

Даже после смерти историографа его семья нередко проводила лето в Царском Селе. В частности, они жили здесь в 1836 и 1837 годах, но, по всей видимости уже не в Китайской деревне. Об этом свидетельствует и письмо Софьи НиколаевныАндрею Карамзину от 3 марта 1837 года. Рассказывая о том, что на одном из петербургских балов она танцевала с князем Абамелеком, С. Н. сообщает брату: «… с моим кавалером, гусарским офицером князем Абамелеком, я договорилась о найме его дома в Царском Селе, напротив александровского сада; при доме галерея, теплица, несколько плодовых деревьев и много цве¬тов, и все это — за две тысячи рублей». В другом письме к брату — от 13 апреля 1837 года — С. Н. Карамзина снова рассказывала о даче в Царском Селе: «Мы будем очень хорошо там устроены в этом году… у нас будет маленький сад, много цветов и ворота парка — напротив нас».

В Царском Селе у Карамзиных по-прежнему бывали П. А. Вяземский, В. А. Жуковский, A. И. Тургенев, А. О. Смирнова-Россет и ее братья, а также Д. В. Дашков, Д. Н. Блудов с дочерью, B. А. Соллогуб, поэтесса Е. П. Ростопчина и другие. Приезжал к Карамзиным и Пушкин с женой.

Многие из постоянных посетителей этого салона летом тоже жили в Царском Селе, и здесь обычно собиралось довольно большое и интересное общество. Так, в 1836 году на даче в Царском Селе проводили лето братья Виельгорские. Михаил Юрьевич Виельгорский, музыкант и композитор, один из самых блестящих и образованных людей своего времени, играл огромную роль в музыкальной жизни Петербурга. Его имя, как и имя его младшего брата Матвея Юрьевича, было широки известно среди музыкантов Европы. Часто Ca.nu ла в Царском Селе у Карамзиных и семья Бараптынских. Ираклий Абрамович Баратынский, брата поэта Е. А. Баратынского, с 1834 года служил в лейб- гвардии гусарском полку. Его жена,Анна Давидовна Баратынская-Абамелек, была известна как талантливая переводчица. Еще при жизни Пушкина она перевела на французский язык его стихотворение «Талисман», а позднее ею был переведен на французский и английский языки и ряд других его стихотворений. Много раз за границей издавались ее переводы стихов Пушкина, Лермонтова, Тютчева, А. К. Толтого, Некрасова. Она переводила на русский язык Шиллера и Гейне.

Анна Давидовна происходила из просвещенной армянской семьи. Отец ее —Давид Семенович Абамелек — в 1798 году корнетом поступил в лейб-гвардии гусарский полку. В этом же полку служили два его младших брата, Петр Семенович и Александр Семенович Абамелеки. Из Царского Села имеете со своим полком все трое отправились на войну с Наполеоном. Давид Семенович был тогда уже в звании полковника. После окончания войны два старших брата вскоре были переведены в дру¬гие полки, а младший уволен с военной службы по болезни. С 1835 года в лейб-гвардии гусарском полку служил брат Анны Давидовны Семен Давидович.

Семью Абамелек хорошо знал Пушкин, он познакомился с ней в Царском Селе в лицейские годы. Анна Давидовна была тогда еще совсем маленькой девочкой. В 1835 году она вышла замуж М.А. Баратынского. Современники вспоминали, что Анна Давидовна была необыкновенно красива. «Любезной родним прекрасное светило»,— писал о ней П. А. Вяземский в1832 году ей посвятил одно из своих стихотворений Пушкин:


Когда-то (помню с умиленьем)
Я смел вас нянчить с восхищеньем.
Вы были дивное дитя.
Вы расцвели — с благоговеньем
Вам ныне поклоняюсь я.
За вами сердцем и глазами
(’ невольным трепетом ношусь
И вашей славою и вами.
Как нянька старая, горжусь.

В 1830-х годах большую роль в салоне Карамзиных играла старшая дочь историографа Софья Николаевна. Один из современников, в молодые годы часто посещавший Карамзиных, писал впоследствии: «… Софья Николаевна была, поистине, движущей пружиной, направляющей и оживляющей разговор как в общей, так и в частной беседе. Она имела удивительный талант всех приветствовать, рассадить и группировать гостей согласно их вкусам и симпатиям, находя вечно новые темы для разговора и выказывая ко всему живейшее и непринужденное участие. Разговаривая с людьми, даже и не очень с ней знакомыми, она не старалась блеснуть своим остроумием или позна¬ниями, а умела вызывать то и другое в собеседнике, так что он после разговора с ней оставался всегда как-то очень доволен собой...».

17 сентября 1836 года в Царском Селе праздновались именины Софьи Николаевны. На именины был приглашен и Пушкин. Софья Николаевна писала 21 сентября 1836 года И. И. Дмитриеву; «….ваше желание мне провести домашний праздник весело сбылося совершенно: у нас было много при ятелей из Петербурга, и между прочим Пушкин которого я так люблю, милый, добрый наш Жуковский и Виельгорский, который ввечеру танцевал с нами до упаду».

Но в этот вечер у Карамзиных собрались и не только друзья Пушкина. В числе их официальных светских знакомых были и люди, ненавидевшие великого поэта. Среди приглашенных на именины Софьи Николаевны былЖорж Дантес кавалергардский офицер, приятель ее братьев Александра и  Владимира. В письме к Андрею Карамзину из Царского Села от 19 сентября 1836 года, рассказывая о том, как прошли именины, Софья Николаевна отмечала: «… среди гостей были Пушкин с женой и Гончаровыми (все три — ослепительные изяществом, красотой и невообразимыми талиями)...» Далее, перечисляя присутствовавших и рассказывая о праздничном времяпрепровождении, она пишет: «… получился настоящий бал, и очень неселый, если судить по лицам гостей, всех, за исключением Александра Пушкина, который все время грустен, задумчив и чем-то озабочен… Его блуждающий, дикий, рассеянный взгляд с вызывающим тревогу вниманием останавливается лишь на  его жене и Дантесе, который продолжает все те же шутки, что и прежде,— не отходя ни на шаг от  Екатерины Гончаровой, он издали бросает нежные взгляды на Натали, с которой, в конце концов, все же танцевал мазурку. Жалко было смотреть на фигуру Пушкина, который стоял напротив них, в дверях молчаливый, бледный и угрожающий. Боже мой, как все это глупо!».

Не только Карамзины, но даже Жуковский  и Вяземский тогда еще, очевидно, не могли понять  всю глуюину общественное значение трагедии Пушкина, — в то время они видели в ней на первом плане чисто личные причины. Только после смерти поэта они смогли правильно оценить события, развивавшиеся у них на глазах. Им открылся общественный, политический характер трагедии великого поэта. Горьким было это прозрение.

13 марта 1837 года Александр Карамзин писал  своему брату Андрею в Париж: «Без сомнения, Пушкин должен был страдать, когда при нем я дружески жал руку Дантесу, значит, я тоже помогал разрывать его благородное сердце, которое так страдало...» И дальше он продолжает: «Только после его смерти я узнал правду о поведении Дантеса и с тех пор больше не виделся с ним.….Может быть, причиной этого предубеждения было то, что до тех пор я к нему слишком хорошо относился, но верно одно — что он меня обманул красивыми словами и заставил меня видеть самоотвержение, высокие чувства там, где была лишь гнусная интрига… ты не должен подавать руку убийце Пушкина».

Перед смертью, прощаясь с друзьями, Пушкин вспомнил о Карамзиных. Тотчас же послали за Екатериной Андреевной. На другой день после смерти Пушкина она писала сыну: «Милый Анд-юша, пишу тебе с глазами, наполненными слез, а сердце и душа тоскою и горестию; закатилась звезда светлая, Россия потеряла Пушкина!.. Я имела горькую сладость проститься с ним в четверг; ои сам этого пожелал.… Потеря для России, но еще особенно наша: он был жаркий почитатель твоего отца и наш неизменный друг 20 лет».

источник:

  • Бунатян Г. Г. Город муз. Л., 1987.
Рейтинг: 0 Голосов: 0 13790 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!