Навигатор по сайту Туристу Энциклопедия Царского Cела Клубы Форумы Доска объявлений


Авторизация
Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?

1893-1900. Манухин И.И. Царскосельская Николаевская гимназия

 

Иван Иванович Манухин — выпускник 1900 года Императорской Николаевской Царскосельской мужской гимназии. Публикуется с небольшими сокращениями1.

 

Царскосель­ская классическая гимназия (с интернатом) считалась в те годы луч­шей казенной гимназией Петербургского учебного округа; во гла­ве ее стоял известный классик Лев Александрович Георгиевский (впоследствии товарищ министра Мин[истерства] народ [ного] просвещения). Он строго проводил классическую программу про­свещения; учеников донимали уроками греческого языка и латыни, в некоторых классах красовались бюсты античных богов, ученики цитировали наизусть отрывки из «Илиады» и стихи Горация, разы­грывали в гриме и костюмах трагедии Софокла и Еврипида, при­влекая на свои спектакли царскосельскую знать и великих князей.

И. Манухин, 1900 г., архив Музея Николаевской гимназии2

Все эти соображения имели особый вес в глазах моих родителей и потому, что благоприятный отзыв о гимназии далВасилий Васи­льевич Сутугин, родственник моей матери, приват-доцент Воен­но-медицинской академии по кафедре акушерства, известный по своей специальности петербургский «светило».

Удобным обстоятельством для выбора Царскосельской гимна­зии была и наша торговая контора в Петербурге на Калашников­ской набережной, где жил наш доверенный, старый служащий, на которого можно было положиться, — Василий Михайлович Бес­палов. Ему, как бы «дядьке», я и поручался: он должен был в вос­кресные дни и праздники брать меня из пансиона, отводить и при­водить в семьи наших родственников, заботиться о моих вещах, о здоровье и прочее. Казалось, нельзя было ни внимательней обду­мать, ни заботливей снарядить своего сына в школу, чем это сде­лали мои родители, уверенные, что мне будет там очень хорошо.

Увы, в Царскосельской гимназии мне было совсем нехорошо, и вспоминаю я ее с горечью.

Из тепла семейного гнезда, где я был так беззаботно счастлив, укрыт от зла, нежный, наивный мальчик, я попал в крикливую тол­пу мальчишек, забияк и грубиянов, зубоскалов, любителей драк и потасовок. Надо мною смеялись, потому что я говорил волжским говорком; потому что я не умел драться, не умел защищаться; по­тому что я от тоски по своим, от обид и беззащитного одиночества плакал как девочка; и, наконец, потому, что я вечером, ложась спать, становился на колени на своей постельке в дортуаре и на­чинал молиться, как я привык молиться дома.

В таких тетрадях в Бахметьевском архиве (США) находятся воспоминания доктора  Манухина, отредактированные и записанные рукой его жены, Татьяны Ивановны. Всего таких тетрадей 14.

Доверчивое и какое-то радостное отношение к взрослым лю­дям — к старшим, в которых дома, в Кашине, я всегда чувствовал «своих», т.е. добрых, милых, ласкавших меня и заботившихся обо мне людей, — сводилось теперь к правилам поведения, и я ниче­го к ним не чувствовал, кроме робости, смущения и насторожен­ности. Старшие приказывали сухо, строго, младшие должны были повиноваться без возражений; слушаться не хотелось, вероятно, уже по одному тому, что приказы были бездушно-бессердечные, как звонки, и потому приказывающих не любили: одних нена­видели, других чуждались, но боролись со всеми. И боролись со всею силой своей слабости: уловками, насмешками исподтишка, обманом из-за угла, мелкой ложью. Стан детей и стан педагогов — два мира, между которыми не возникало ни взаимности общения душ, ни взаимной привязанности.

Поначалу мне было в гимназии так тяжело и горько, что ка­залось, я с ней свыкнуться не в силах. Дни шли за днями в тоске и слезах. Промучившись очередную неделю, я с нетерпением ждал приезда Василия Михайловича, своего «дядьки», который увозил меня к себе на Калашниковскую набережную. Ни весело, ни уют­но, ни забавно у него не было, но Василий Михайлович был «свой», и контора, в которой он жил, хоть чем-то напоминала тот прекрас­ный волшебный край, которым мне казался теперь Кашин…

В понедельник мы вставали раным-рано, чтобы поспеть на 7-часовой поезд. Шли пешком через весь Петербург по тихим, пу­стынным улицам. Долгое и утомительное путешествие отдаляло разлуку. Как я обнимал, как целовал у дверей гимназии своего «дядьку», не зная, как ему выразить, как высказать ему, что было у него так хорошо, так отрадно!

Я не могу с точностью сказать, сколько времени у меня ушло на приспособление к страшной гимназической действительности. Не все ли равно? Дело не в сроках, а в значении того, что со мною про­исходило. А начался в душе моей длительный и сложный процесс.

Постепенно я стал успокаиваться, «привыкать», т.е. постепенно стал утрачивать тонкую сердечную чувствительность, душевную нежность, жгучую потребность в теплоте и ласке семейного гнезда, способность, страдая, грустить и безутешно плакать, беззащитно кротко сносить обиды. Гармония детской души, привыкшей к обще­нию с близкими людьми в любви, к беззаботно-радостному при­ятию впечатлений бытия, сменилась беспорядочным усвоением новых навыков жизни. Я стал изменяться: огрубел, ожесточился, начал драться и дерзить, при случае мог уже слукавить, усвоил некоторые «острые» словечки лексикона школяров, научился защищаться ку­лаком, полагаясь только на свою силу и ловкость. Я становился как все гимназисты.

Печальное изменение! Совершилось оно не сразу, а постепенно, от внешнего к внутреннему — от уменья защищаться до охлаждения (а в 4-м классе и утраты!) моей светлой, простосер­дечной религиозной веры. Поначалу вера требовала от меня исповедничества, неуязвимости для насмешек и издевательств, но, увы, случилось худшее, обыкновенное: сначала я стал стыдиться обнару­живать свою веру, стыдиться открыто молиться, потом (незаметно для себя) стал пренебрегать, охладевать, а потом совсем отвык ощу­щать потребность в обращении к Богу.

Одним из эпизодов этого атеистического натиска на мою дет­скую душу была встреча с о. Иоанном Кронштадтским. Во втором классе гимназии у меня разболелись глаза. Знаме­нитый окулист Донберг прописал очки (впервые обнаружился мой астигматизм). Моей матери не хотелось примириться с очка­ми, которые отныне я должен был носить всегда, и она, глубоко почитая о. Иоанна Кронштадтского, повезла меня в Кронштадт в уповании, что о. Иоанн поможет излечению моих больных глаз. Он посетил нас в гостинице, служил молебен, молился и велел мне с верою каждый день обмывать глаза холодной водой, повто­ряя: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа».

По возвращении в Царское Село я каждое утро в гимназиче­ской умывальной с глубокой верой, в ожидании чуда, промывал глаза. Увы, они не излечились, лишь пуще покраснели от холод­ной воды. Пришлось надеть очки — и на всю жизнь! Знаменитый Донберг и о. Иоанн Кронштадтский стояли друг против друга, как тезис и антитезис. Надо было прожить долгую жизнь, блуждать по тропинкам позитивного знания и творческой интуиции, при­обрести многообразный опыт жизни, науки, веры, чтобы на «по­следнем склоне круга» утверждать их синтез, т.е. признать, что са­мая наука для веры есть чудо Богопознания и путь знания может стать для верующего разума путем Богообщения. Но тогда для меня, 11-летнего мальчика в очках, стало ясно: вера, молитва и знаменитый о. Иоанн Кронштадтский не помогли. И мальчишки-товарищи мои оказались правы, когда осмеивали мою веру.

В 4-м классе гимназии я уже глух ко всем религиозным зовам, и гимназическая наша церковь, уроки Закона Божьего, говенье, обязательные классные молитвы для меня, как и для всех, — скука и досада, символика бесполезной и бессмысленной муштры. Гим­назию я окончил уже яростным, убежденным атеистом.

Не менее трагично обстояло дело и с учением. Сначала учиться я любил и в младших классах считался одним из примерных уче­ников. Как ни чужд был моему душевному складу классический мир, как ни донимал мое терпение зубреж латинской и греческой грамматики, я старался учиться хорошо, не то от детской любви к усвоению чего-то нового, неизвестного, любви к преодолению трудностей, не то из самолюбивой добросовестности или просто, чтобы радовать свою семью.

Роковой переворот, который, пожалуй, можно назвать ката­строфой, произошел со мною в 3-м классе под влиянием столкно­вений с учителем древних языков (известным впоследствии фило­логом, редактором классического журнала «Гермес» С.О. Цыбульским). Этот сангвинический, придирчивый, злой и мстительный человек перенес на меня счеты, которые возникли у него с инспек­тором, покровительственно относившимся ко мне и благорасполо­женным к моим родителям. Цыбульский брал к себе пансионеров, и я, имевший репутацию богатого мальчика, казался ему подходящим кандидатом. Началось с придирок и строгостей, дабы дока­зать мне (и моим родителям), что без репетиторов учиться трудно. Как я ни усердствовал, как на уроках ни старался преодолеть его западни, я неизменно получал неудовлетворительные отметки. Несправедливая оценка моих ответов, злой умысел строгостей, нехороший, корыстный замысел постепенно и незаметно приве­ли к сознанию коренной несправедливости самого отношения ко мне, которому я ничего не мог противопоставить: мой враг был хитрый, сильный, неуязвимый для моей гимназической бесправ­ности, и я борьбу бросил и погрузился в сознательное, упрямое пренебрежение и к мучительным урокам, и к самому мучителю — я просто перестал стараться.

И этот переворот психологически за­хватил меня всего. Я охладел к учению вообще, к добросовестно­прилежному отношению к своим школьным обязанностям. Обида несправедливости, жгучая, больная, как бы освобождала меня от каких бы то ни было моральных обязательств; я становился лентя­ем, рассчитывал не на свой труд и свои знания, а на протекцию покровителя-инспектора, на подсказывания товарищей, на списыва­ние у соседей. Меня начинают «тащить за уши» из класса в класс. Я путаюсь в переэкзаменовках. Равнодушный к своей школьной уча­сти, я не знаю больше ни напряженного труда, ни спасительной озабоченности своими успехами; в праздности я невольно влекусь к развлечениям, к рассеянию от скуки, ищу товарищеской «теплой компании». К сожалению, таковая всегда найдется. Если человеку надо подняться, он с трудом найдет спутника; если опуститься — его окружит множество «друзей». Начался печальный период моей гимназической жизни, ког­да отпуска (воскресные и праздничные дни) мы проводили в ку­тежах, пустых и безобразных развлечениях; теперь учение как учение занимает последнее место в кругу моих интересов.

Когда я перешел в 5-й класс, Л.А. Георгиевского сменил но­вый директор — поэт Иннокентий Федорович Анненский. Ни его прекрасный поэтический дар, ни тот новый светлый дух, ко­торый повеял в отношениях директора к гимназистам, влияния на нашу компанию не оказал. Мы жили сами по себе, Анненский и вся педагогическая корпорация — сами по себе. Чувство само­стоятельности, какой-то автономности в сложном гимназическом мирке и отчужденности от начальства и гимназической «массы» меня никогда не покидало. Мои 34 приятеля-одноклассника тоже задушевными друзьями для меня не были, они были компаньоны, приятели, сверстники, собутыльники — не более.

Предоставленный сам себе, едва считаясь с требованиями программы и школьной дисциплины, я шел «куда-то», отдаваясь безотчетно влечениям своей натуры. Единственный предмет, ко­торый меня увлекал, была физика. Учитель Триумфов, молодой, влюбленный в свой предмет физик, умел воодушевлять тех, кто из нас физику полюбил. Для меня это не были «уроки», а были инте­реснейшие часы каких-то волнующих откровений о тайнах при­роды. Я думаю, что уроки Триумфова были для меня чем-то вроде оперы или концерта для меломана: то же наслаждение, то же сво­бодное влечение.

Так же вольно, никем не понуждаемый и менее всего заботясь об уроках словесности, я пристрастился к чтению. Летом в Каши­не, пользуясь библиотекой отца, я усердно читал русских класси­ков и многих других русских писателей и поэтов. Любимым моим поэтом — и на всю жизнь — стал Никитин. Мне нравилась груст­ная певучесть его стихов, какая-то особая ясная прелесть его гру­сти. Его жалостливая любовь к людям — что-то скромное, чистое, и простое, и волнующе-печальное. Не то в Никитине были черты, особенно дорогие моей душе, не то его поэзия имела силу вызы­вать чувство тоски по социальной правде, но только Никитина я восчувствовал как «своего» поэта, любимого, мне нужного поэта.

Чтение — это новое открывшееся мне наслаждение — не толь­ко летом, но и зимой сделалось моим излюбленным времяпрепро­вождением на скучных уроках, которые я никогда не учил и даже умудрялся едва слышать, что в классе делается вокруг меня.

Я не знаю, как я окончил бы гимназию и, вообще, что сталось бы со мною и моей «автономией», если бы не то влияние незамет­ных, но психологически глубоких воздействий, которые стали на меня оказываться в последние года два гимназических лет: име­ется в виду мое сближение с моими родственниками — Василием Васильевичем и Александрой Тимофеевной Сутугиными.

У Сутугиных впервые я стал бывать, будучи еще малень­ким гимназистом… Я видел, что к В[асилию] Васильевичу] приезжают раз­ные важные люди— ученые и не ученые, потому что В[асилий] Васильевич] человек, который что-то превосходно знает, что-то превосходно умеет, и это отличает его от множества его коллег, которые этим «что-то» в этой мере не обладают. Известность, ис­ключительность, заслуженная привилегированность труда и та­ланта — эти понятия впервые отпечатались в моем сознании.

Подмечал я и своеобразный характер общения Сутугиных с их посетителями, гостями, визитерами. За столом или в гостиной велись оживленные беседы, в которых принимали участие все присутствующие; касаясь общих вопросов или какого-нибудь еди­ничного явления или события, они переходили к обсуждению их смысла, цели, т.е. старались уяснить их значение…

Бывать у Сутугиных мне было весьма полезно. Я не мог не чув­ствовать, что мне с моими постоянными учебными неудачами, с моей беспечной ленью, без всяких планов, мечтаний о себе, о своем будущем — среди этих людей не по себе, неловко, трудно, точно правда я какой-то «недоросль». Хотя я по-прежнему еще ле­нюсь и развлекаюсь, но уже в 7-м классе все чаще и чаще начи­наю задумываться: через два года гимназии конец, что же дальше? Будущее для меня — еще туман.

Единственный предмет, который я любил, — это физика, но я любил ее вне математики (матема­тика— отвлеченное мышление— мне чуждо), а физика без ма­тематики— не строгая научная дисциплина, а только область природоведения. Странно, сам этого не сознавая, именно через физику я к природе и подошел, подошел безыдейно, простодуш­но, с живейшим интересом, с любовью, как к чему-то мне очень нужному, меня влекущему, т.е. я полюбил природу прежде, чем от­крыл в себе медицинское призвание. В 7-м классе одновременно с физикой я начинаю почитывать популярные книжки по астроно­мии, биологии, зоологии, вырезать из «Нового времени» большой фельетон-отчет о научных трудах французского физиолога Рише (Richet) (этот фельетон храню и по сей день 28.XII.39. Париж) и бережно его прячу. Какая область естествознания соответствует моему призванию, тогда с точностью еще не определить, но уже можно сказать, в какую сторону я теперь повернут.

Одновременно я начинаю подтягиваться, учусь прилежнее, внимательней отношусь к своей гимназической судьбе. И она складывается для меня благополучно: я оканчиваю гимназию на­столько удовлетворительно, что могу рассчитывать попасть в ка­кое-нибудь высшее учебное заведение по конкурсу аттестатов.

Вопрос о Военно-медицинской академии решился во время по­следнего учебного года и как-то сам собою….В.В. Сутугин, узнав о моем решении, его приветствовал. Он хотел, чтобы я, поступив в академию, жил у них на Фурштатской. Так само собой устроилась практическая сторона моего сту­денческого существования. В[асилий] В[асильевич] в тот же год летом умер. Волю его я исполнил: студенческие годы, до последнего курса, я прожил у его вдовы Александры Тимофеевны. Ей я обязан многим. В те годы, когда молодой человек впервые выходит на люди, когда завязы­ваются первые общественные связи, когда он становится лично­стью, — в эти годы Александра Тимофеевна оказывала на меня самое благотворное влияние.

 

Подготовлено специалистами Музея Николаевской гимназии

 

Источник:

  1. Манухин И.И. Автобиография. Царскосельская гимназия 1893-1900. /: "Жизнь и призвание доктора И.И.Манухина / сост. и подгот. текста: А.В.Говядинов; предисл. Т.И.Ульянкиной. М.: Русский путь, 2015.- с.27-36. 
  2. Частная коллекция фотографий выпуска Николаевской гимназии 1900 года, копии коллекции переданы в дар Музею гимназии 
Рейтинг: 0 Голосов: 0 864 просмотра
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!