Навигатор по сайту Туристу Энциклопедия Царского Cела Клубы Форумы Доска объявлений


Авторизация
Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?

1899. Митрофанов П.П. Об исторических воззрениях А.С. Пушкина

 

Речь преподавателя истории Императорской Николаевской Царскосельской гимназии

 П. П. Митрофанова “Исторические воззрения Пушкина”

 

Речь, произнесенная им со сцены Императорского Китайского театра 27 мая 1899 года в торжественной обстановке  на устроенном в дни празднования 100-летия А.С. Пушкина вокально — музыкальном концерте.1


Последние дни, которые мы теперь переживаем, по справедливости могут быть названы Пушкинскими днями. Нет того уголка в грамотной России, который бы не чествовал своего великого поэта, этого первого писателя земли русской, гений которого до сих пор ярким светом озаряет нашу литературу, служит ей великим образцом и могучим вдохновителем. Да „слух о нем прошел по всей Руси великой" и назвать его „всяк сущий в ней язык", и я никогда не подумал бы выступить перед Вами с похвальным словом Пушкину, никогда не решился бы взяться за то дело, которое приняли на себя лучшие и достойнейшие, если бы мне, как специалисту-историку, не пришло на мысль вплести хотя бы скромный, незаметный листок в тот лавровый венец, которым не венчают этого умершего гения. Мне хотелось бы доказать Вам, Господа, что великий Пушкин был не только великим поэтом, но и великим историком, работавшим на поле нашей науки, любившим, знавшим и понимавшим ее, как, может быть, не знал и не понимал ее ни один из его современников.

Уже Гизо ясно поставил те требования, которые необходимо предъявляются истинному историку. Требования эти — обширная эрудиция, т. е. собирание материалов и умелый их выбор, ясное и красивое изложение, наконец, понимание духа изучаемой эпохи.

Упорный, систематический труд, неослабный интерес к предмету требуются для накопления и классификации тяжеловесного, сырого материала. И Пушкин не отступал перед этим препятствием, не пугался этой неблагодарной работы; собранные им для истории Пугачевского бунта источники, выноски и подстрочные примечания, обширные приложения, подробный выписки из дневников и архивных дел того времени доказывают его железное трудолюбие и полную добросовестность при исполнении своей задачи.

Он не затруднился даже по­сетить лично все те места, где когда-то разливалось бурное пламя крестьянского бунта, и его видели и оса­жденный в былое время Оренбург, и сожженная Казань, и полуразрушенный Симбирск. Отовсюду собирал он свои сведения: просил Бантыш Каменского о высылке документов, расспрашивал в Бердской Слободе 75-и летнюю казачку, видевшую Пугачева, посылал даже жену к Плетневу. Не буду говорить о том, как подробно пришлось ему ознакомиться с Историей России, когда он писал своего „Бориса Годунова“, свою „Пол­таву*, и „Арапа Петра Великого*.

Не впадая в панегирический тон, можно смело сказать, что Пушкин в свое время был одним из лучших знатоков русской истории, доставившей ему столько сюжетов для лучших его произведений.

Но нужен талант — и талант недюжинный — для того, чтобы ясно и красиво изложить результаты, полу­ченные при помощи упорного труда.

Но у кого же и искать этого таланта, как не у Пушкина, обновителя русской прозы, автора „Капитан­ской Дочки” и „Повестей Белкина”? Сам „злой паук” Каченовский, „насквозь проткнутый эпиграммами”, сер­дившийся и, иногда надо сказать, не без основания сердившийся на поэта, и тот признавался, что никто не может „изложить отечественную нашу историю более ясным и красивым языком, чем A. С. Пушкин".

И последний вполне оправдал возложенной на него талантливым критиком надежды. Правда, „отечествен­ной истории” он не написал; но то, что от него осталось, по форме своей стоит гораздо выше современных ему исторических сочинений. Сжатые. простые фразы в „Истории Пугачевского бунта" чередуются с захватывающей картиной голодающего Оренбурга, с ярким описанием буйной стоянки пугачевцев в Берд­ской Слободе, с драматическим разсказом о смертной казни четвертованного самозванца.

А от анекдотов, слышанных Пушкиным от старушки-фрейлины Загряжской, так и веет веком Екатерины, веком пудреных париков и капризных временщиков, той оригинальной смесью придворной утонченности и закоренелой грубости нравов, которая так характерно сказалась во многих представителях петербургского высшего общества XVIII века.

Мастер языка и не мог писать иначе, как мастерски. Но поистине поражающим является проникновение Пушкиным духа занимавшей его эпохи, его ясновидение при характеристике лиц, действовавших на истори­ческой сцене. Возьмем, например, взгляд его на императора Тиберия и на римский цезаризм. До Пушкина, и даже долго после него, с легкой руки знаменитого Гиббона, сложилось такое воззрение, что Римская империя была душной эргастулой, где все томились под невыносимым игом военного деспотизма, гнавшего и избиравшего лучших людей, что то былъ железный век, жестокий для человека, без сострадания к его страданиям, без жалости к его жалобам, без слез к его мольбам.

Но могучий гений Пушкина поборол дух гнева и печали талантливого Тацита, и в звере Тиберии он видел одного из величайших умов древности, за­щищая его и в мелочах от злобных обвинений римского историка. Такой реабилитации в Европе император дождался только в 70-х годах нашего столетия.

Но не римский орел, покрывший своими крыльями весь мир, не романтическое время рыцарства, не бурная французская революция привлекали на себя главное вниманиe нашего национального поэта: русская история с ее кровавой смутой, лютым лихолетьем, грациозной реформой Петра, блестящим царствованием Екатерины была любимым предметом его изучения. Пушкин был патриотом, как никто другой; но он не был ни одним из тех ярых шовинистов, которые думали всех закидать шапками, ни одним из тех фанатиков, которые в западной культуре видели лишь гроб повапленный, полный гнили, нечистоты и тления.

Пушкин был патриотом в истинном значении этого слова, с глубоким пониманием народного духа, выразителем коего он явился, с основательным знанием истории этого народа, с горячею любовью к своей родине. Этот патриотизм и дал ему ту гениальную дивинацию лиц и событий, которые, как в калейдоскопе, проходили перед ним при изучении прошлого, внушил ему то благородное безпристрастие, которым отличаются его суждения о наиболее видных деятелях русской истории. Так, необыкновенно удачна его параллель между Лжедмитрием и Генрихом IV “Оба они", говорит Пушкин, „одинаково храбры, щедры и хвастливы; оба совершенно индифферентны к религиозным вопросам, отказавшись от веры своих отцов ради политических целей; оба любили удовольствия и войну; оба питали химерические планы, оба постоянно находились под угрозой потерять жизнь от заговора". „Борис Годунов", это „переложение Карамзина в стихах“, является лишь иллюстрацией, и поразительно верной иллюстрацией, к приведенному выше мнению. Пушкин понял прогрессивный тенденции авантюриста на троне; как понял он со своим историческим тактом и роль, и значение, и дух совершенного Мининым и Пожарским дела, с горькой иронией замечая, что на памятнике освободителям отечества написано: „гражданину Минину и князю Пожарскому”. “Какой князь Пожарский? Что такое гражданин Минин?” восклицает Пушкин. „Был у нас окольничий князь Димитрий Михайлович Пожарский и был Козьма Минин Сухорукий, выборный земли русской. Но неблагодарное отечество забыло даже имена своих избавителей*.

Казалось бы, эпоха Петра и блестящее царствование Екатерины должны были бы ослепить поэта и заставить его забыть за славой этих времен все темные стороны пережитой Россией эпохи. И, действительно, никто, как Пушкинъ не мог оценить и, в самом деле, не оценил характер этих двух великих людей нашей истории, никто так не опоэтизировал их достоинства и качества. В Петре он по справедливости видел „сеятеля просвещения", наследника и исполнителя заветных задач нашей родины, удивлялся его самоотвержению, трудолюбию, отсутствию эгоизма, преданности общему делу, благоговел перед его гением. Что такое „Полтава”, как не прославление гения и мужества Петра, в самодержавного великана", укрепившего и возвеличившеаго Русь, несмотря на тяжие удары судьбы? Что такое „Арап Петра Великого *, как не восхваление простоты, сердечности Петра и его неустанного труда на благо государства?

И не менее ясно видел он великую царицу, окруженную сонмом своих сподвижников, этой „стаей славной Екатерининских орлов", видел ее и в Царскосельском парке, беседовавшей с бедной дочерью капитана Миронова, и в академии, торопившей с составлением словаря, и во дворце, милостиво шутившей со своими приближенными. Но так же мало страшился Пушкин, не платя дани ложному стыду, обнаруживать и темные стороны нашей истории XVIII века. Но когда, как историк, он с резкой и суровой отчетливостью выставлял на вид эти темные стороны, то это не была беззастенчивая, ни на чем не основанная брань желчного клеветника; это был суд и критика русского поэта, умом познавшего ту эпоху и гением своим ее оказавшего. Когда еще не зарождалась философия истории, превратившая этот предмет в науку, Пушкин уже понял ее воззрения, постиг ее метод, уразумел ее требования и выполнил последнее с блестящим успехом и с тою силою, которая присуща одним только гениям.

 

Подготовлено специалистами Музея Николаевской гимназии

 

Источник и примечания:

  1. Перед его выступлением свою знаменитую речь "Пушкин и Царское Село" прочитал в театре И.Ф. Анненский 
  2. Сведения об Императорской Николаевской гимназии. 1898-1899 уч. год. СПб., 1899. Приложение II. С.94-100
Рейтинг: 0 Голосов: 0 484 просмотра
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!