Навигатор по сайту Туристу Энциклопедия Царского Cела Клубы Форумы Доска объявлений


Авторизация
Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?

Императорская Николаевская Царскосельская гимназия. 1905 год

 

Главная статья: Императорская Николаевская царскосельская мужская гимназия (История учебного заведения)

 

9 (22 н.ст.) января 1905 года — в Петербурге «Кровавое воскресение». Среди тех, кто посещал дом Горенко в начале 1900-х, Анна Ахматова упоминает выпускников одного класса Николаевской гимназии Дешевого и Селиверстова, приятелей ее старшей сестры Инны: «Я вспоминала, как дрожали руки у студента-репетитора (И.В.Селиверстова), когда он приехал зимой в Царское Село и рассказывал о 9 января».

Кризисные явления 1905 года, вызванные поражением в русско-японской войне, расстрелом мирной демонстрации 9 января, восстанием на броненосце "Потемкин" и другими событиями всколыхнули Российскую империю. Во множестве учебных заведений России, и высших, и средних, происходили волнения молодежи, выражавшей недовольство и учебными порядками, и политическим строем.

История Царского Села — 1905

Не миновали эти волнения и Николаевскую гимназию в Царском Селе. Начались они в феврале 1905 года. События, всколыхнувшие Россию, политизировали настроения учеников. 

Но еще задолго до этого революционные настроения будоражили университеты и гимназии страны. В марте 1901 года по всем гимназиям Петербурга, в том числе и в Николаевскую гимназию, под грифом "Секретно" был разослан циркуляр Министра Народного просвещения:

"Господину Попечителю Учебного Округа

Постановлением педагогического совета Либавской Николаевской гимназии ученик VI-го класса сей гимназии Бронислав Белецкий, римско-католического исповедания, 17 лет от роду, уволен из гимназии по пункту 17 § II правил о взысканиях, утвержденных Министерством Народного Просвещения 4 Мая 1874 г.
По сообщению Департамента Полиции, ученик Белецкий данными возбужденного о нем, в порядке 1035 ст.Уст.Угол. Судопр. дознания, изобличается в преступных сношениях с рабочими, посещением тайных рабочих сходок, на которых он вел преступную пропаганду и читал рабочим нелегальные издания и воззвания. Засим имеются основания полагать, что Белецкий участвовал в издании прокламации к рабочим с призывом к всеобщей забастовки, и независимо от сего он состоял некоторое время главарем кружка преобразования в Либавской гимназии, который руководился польскими программами в социально-демократическом духе. При допросах Белецкий на все более или менее существенные вопросы отказался давать показания и производить впечатление юноши вполне испорченного в политическом отношении. Дознание о нем окончено, но еще не получило окончательного разрешение
О вышеизложенном Департамент Народного Просвещения имеет честь сообщить Вашему Превосходительству для сведения педагогических советов учебных заведений вверенного Вам округа на случай подачи Белецким прошения о приеме его в учебное заведение.

Министр Народного Просвещения"20

 

И. Е. Репин. Манифестация 17 октября 1905 года.

 

Глубина кризиса, охватившего русскую школу, стала очевидна в ходе событий 1905-1907 годов. Именно тогда сообщество взрослых впервые столкнулось с дерзким бунтом юношей и девушек в возрасте от 14-15 до 20-22 лет. Думается, не случайно на известной картине Ильи Репина «Манифестация 17 октября 1905 года» на первом плане изображены радостно орущие и бурно жестикулирующие гимназистки. То была яркая примета времени.

Чего же добивались молодые люди, громившие гимназические помещения, срывавшие классные занятия и устраивавшие многочасовые сходки и митинги? Как они представляли себе если не идеальное, то по крайней мере приемлемое устройство своих учебных заведений, что их категорически не устраивало в школьной жизни, какова, наконец, была иерархия их ценностей? На эти вопросы нам помогут ответить гимназические листовки, петиции и резолюции многочисленных ученических собраний. Часть этих материалов была опубликована в прессе и литературе1, часть отражена в архивных фондах разных учебных заведений Санкт-Петербурга и в фонде Канцелярии попечителя столичного учебного округа2.

Первый такой «звонок» прозвенел через девять дней после Кровавого воскресенья, 18 января, когда в помещении Первого реального училища, на лестнице, около шинельной, одним из воспитателей была найдена «сложенная в 1/16 своей величины» прокламация, содержание которой осталось неизвестным.

31 января по разным школам была распространена анонимная листовка «Ко всем учащимся в средних учебных заведениях С.-Петербурга»13, которую вполне можно признать программной. Создаётся впечатление, что над ней трудилась опытная рука: текст написан довольно грамотно, логично; в нём сформулирован пространный перечень разнообразных требований. По некоторым сведениям, его сочинили молодые люди из гимназии Императорского Человеколюбивого общества, а затем он был одобрен «Северным Союзом» (ученической организацией, созданной в Петербурге осенью 1903 г.)14. Возможно, что здесь не остались в стороне взрослые; по крайней мере обращает на себя внимание тот факт, что доклад профессора И. А. Бодуэна де Куртенэ о проблемах средней школы на заседании комиссии имени Ушинского в начале апреля 1905 года почти полностью совпадал с текстом этой прокламации15.

Одной из ключевых идей листовки от 31 января стало заявление о необходимости «вмешательства общества в дела средней школы, которая должна находиться под его контролем, и требование гласности, то есть «всестороннего и свободного обсуждения школьного вопроса в печати». В связи с этим авторы предлагали немедленный созыв совещаний родителей при каждом учебном заведении с их участием в заседаниях педсоветов.

Поясним, что русская школа начала XX века действительно представляла собой «государство в государстве» и категорически отвергала любое вторжение в свои дела извне. Двери учебных заведений были накрепко закрыты для родителей: никаких родительских организаций не существовало, собрания созывались крайне редко и чаще всего только в связи с какими-то экстраординарными событиями. Более того, в соответствии с правилами для учеников, утверждёнными ещё в 1870-х годах, любая критика взрослыми учебно-воспитательных порядков, учебной системы или отдельных предметов квалифицировалась как противодействие учебному заведению, которое неминуемо приведёт к «гибели несчастных детей».

Другими важнейшими требованиями, озвученными в январе 1905-го, были допуск реалистов в университеты и отмена любых национальных и вероисповедных ограничений на получение среднего образования. В самом деле, выпускники реальных училищ могли поступать только в специальные высшие учебные заведения. Таким образом, когда родители выбирали для своего девятилетнего сына школу (классическую гимназию или реальное училище), они тем самым определяли его жизненную траекторию и карьеру на много лет вперёд. «Съехать» с уже выбранной колеи было практически невозможно, поскольку разница в программах двух типов средних учебных заведений была значительной. Формально выпускник реального училища, никогда не изучавший древние языки, мог подготовиться экстерном, сдать соответствующий экзамен и поступить в университет. Но на такие подвиги были способны только единицы, да и занятия с репетиторами и сами экзамены стоили немалых денег.

Что же касается печально знаменитых процентных норм для детей иудейского вероисповедания, то об этом «проклятом» вопросе русской школы весьма красноречиво высказался в своих воспоминаниях граф И. И. Толстой:

«Если есть добродетель, которая должна быть присуща всякой порядочной школе, то это — справедливость, последствием которой должно быть ровное, беспристрастное отношение ко всем: в науке, как и в подготовительной к науке «учёбе» не может быть ни эллина, ни еврея… Объяснить молодым людям или мальчикам, что евреев можно допускать в школу всего, скажем, 5 или 6 процентов, а немцев, которых в России меньше, чем евреев, хоть 15 процентов, грузин, которых ещё меньше, тоже сколько угодно и т. д., невозможно, если не пояснить, что евреи вообще вредны… Почему юный еврей, получивший в среднем отметку 4, не поступает в гимназию, а христианин, мусульманин, буддист с тройкой в среднем, если есть вакансия, поступает? Это справедливость?..»16

Авторы воззвания от 31 января требовали также отмены системы тотального контроля над учениками, утверждая, что«надзор… должен ограничиваться только стенами учебного заведения». Молодые люди были буквально по рукам и ногам связаны разнообразными запретами.

Недовольство молодёжи вызывала также невозможность составлять какие бы то ни было «кружки по интересам». Эта традиция была очень популярна в студенческой и школьной среде в середине XIX века, однако затем стала упорно искореняться: «… ученики отнюдь не должны составлять между собою или с посторонними лицами каких-либо обществ или вступать в таковые общества, под опасением немедленного исключения из учебного заведения». Старшеклассники начала XX столетия жаждали самостоятельности: они настаивали на предоставлении им права устраивать кассы взаимопомощи, товарищеские суды и созывать сходки для обсуждения вопросов, касающихся их школы.

Наконец, молодые люди требовали «вежливого обращения» со стороны педагогов и отмены «унизительных и вредных в физическом отношении» наказаний». Не надо забывать, что гимназисты и реалисты прошлого были значительно старше нынешних школьников, это были вполне взрослые люди, возраст которых, зачастую переваливал за 20 лет!

Из воспоминаний царскоселки Л.И. Веселитской-Микулич, чей воспитанник Яков Меньшиков учился в это время в 7 классе Николаевской гимназии: "Как-то утром, придя из гимназии, Яша заявил мне, что скоро будет война с Японией. Сам он потрясен этой новостью. У меня уже сгладились и потускнели воспоминания о Турецкой войне. Мне казалось, что войны больше не будет. Как сострил кто-то: "Война Макаков с Кое-Каками". В гимназии плохо идут занятия. Больше занимаются химическими обструкциями. Мальчики ходят в женские гимназии снимать девочек с занятий. Мы усердно жертвовали на флот, посылали посылки солдатам и вели с ними переписку. В Москве революция уже вышла на улицу и Семёновский полк был отпущен туда для "усмирения" на Пресне."21

10 февраля в еженедельной либеральной юридической газете «Право» были опубликованы две «резолюции» учеников средних учебных заведений, содержавшие требования об изменениях в учебном деле, за 769 подписями, причем 111 из них были подписями царскосельских гимназистов3.

16 февраля И.Ф. Анненский пишет В. А. Латышеву, касающееся гимназиста выпускного VIII класса Георгия Голенищева-Кутузова:

"16/II 1905
Ц. С.

Многоуважаемый Василий Алексеевич,

Я не тотчас ответил на письмо Вашего Превосходительства, потому что проверял, насколько точны дошедшие до Вас слухи об ученике Голенищеве (Георгии, прим. сост.) (VIII кл<асса>).

Живет ученик Г<оленищев->К<утузов> с матерью, братом-студентом и сестрой. Семью эту я знаю: брат его студент (из самых умеренных) близок с моим сыном и бывает у меня в доме. Семья очень хорошая, и мать в ближайшем родстве с петербургским Генерал-губернатором Треповым, отец был предводителем дворянства; средств очень мало.

Ученик Г<оленищев->К<утузов> — мальчик добрый и благородный, но ветряный; очень любит удовольствия, особенно танцы. Шалить способен очень, смутьянить нет. Вожаком никогда не был и по натуре не может сделаться — двух мнений о нем между его руководителями нет.

Товарищи в доме его бывают, но какого-либо собрания не могло бы быть, потому что в доме есть барышня, очень выдержанная. Адрес сообщен Вам его неверный.

Г<оленищев->К<утузов> занимается музыкой: не собирались ли как-нибудь балалаечники, мандолинисты или что-нибудь под<обное>? 

В общем настроение учеников спокойное, и покуда никакого отклонения от нормальной жизни школы у нас не было.

Примите уверение в совершенном почтении и преданности Покорнейшего слуги Вашего И. Анненского"18

 

Но уже на следующий день, 17 февраля, накануне сорокового дня расстрела 9-го января, "отклонения от нормальной жизни школы" появились — к директору была отправлена депутация учеников с просьбой отслужить панихиду в гимназической церкви. Вот, что писал И.Ф. Анненский в своем рапорте по этому поводу Попечителю Учебного округа19:

«По дошедшим до меня сведениям вчера в Царском Селе были получены из Петербурга новые прокламации к гимназистам, требующие от них поддержки для их пострадавших собратьев. Сегодня, 17 февраля, в конце большой перемены, ко мне на квартиру явилось несколько человек учеников трех старших классов с просьбой разрешить им отслужить в гимназической церкви панихиду по жертвам уличных беспорядков 9 января.

Уместность просьбы они обосновали на том, что мною разрешена была по просьбе учеников-де панихида панихида по павшим воинам в годовщину объявления войны.

Я, разумеется, ответил категорическим отказом, объяснив ученикам, что нельзя проводить параллель между двумя панихидами, коих панихида по павшим на воинеопределялась прошлогодним манифестом, т.е. государственным актом, затем, что панихида по жертвам войны являлась одной из ей подобных — ничего подобного нельзя сказать о панихиде, которую просят ученики теперь. Я объяснил ученикам также следующее: в гимназии собирается совещание родителей и педагогов — все просьбы должны сообщаться ими каждым своим родителям. Вчера как раз было родительское собрание, кроме вопросов, стоявших на повестке, присутствовавшие родители могли предложить и свои, однако никакого вопроса о 40-м дне по жертвам 9 января не было — следовательно, я должен заметить им, ученикам, что они не откровенны со своими родителями,  а это весьма печально и плохо их характеризует.

Ученики держали себя очень хорошо, и когда я кончил разговор и отпустил их, все вежливо поклонились. Однако в ближайшую перемену, в коридоре, из которого я не уходил — было очень шумно, и было видно, что среди учеников были недовольные мною.

Давать дальнейших ход делу я считаю, в настоящее, по крайней мере, время нежелательным. 

И. Анненский

17 февраля 1905 года, 3 час дня»

«… в числе депутатов был и я. Анненский принял нас с холодной брезгливостью и, разумеется, отказал. Я долго потом не мог простить ему этой холодной брезгливости. В ответ на его отказ мы на каждом приеме пели хором: „вечная память"» — вспоминал в мемуарных записях выпускник гимназии Николай Пунин6.

 

Класс гимназии во время революционных волнений 1905 года. Н.Пунин — средний в дальнем ряду9

 

В апреле в учебных заведениях Царского Села был создан нелегальный общегородской совет старост под председательством ученика 7-го класса Николаевской гимназии Михаила Васильева.

Учащиеся обратились к школьному начальству с просьбой отменить занятия 1 мая—в день международной солидарности рабочих. Администрация запросила указания министерства просвещения. Оттуда ответили: никакого празднования 1 мая нет и быть не может. Того, кто пожелает праздновать, из гимназии исключить. Учащиеся устроили обструкцию, занятия пришлось отменить.

1 мая молодежь приняла участие в рабочей маевке. В Царском Селе они расклеили «Манифест к русскому крестьянству», выпущенный социал-демократической группой Государственной думы, в Александровском парке разбросали прокламации «К гражданам России». В них говорилось: «Граждане, революция надвигается. В недрах замученного нуждой и бесправием народа вздымается новая революционная волна, которая разорвет заржавевшие цепи самодержавия».

И вновь обратимся к воспоминаниям сына И. Ф. Анненского В. Кривича :

«1905 г. в служебном отношении был для отца очень нелегким. Брожения и волнения, захватившие учащуюся молодежь отзвуками своими, не миновали и Царскосельской гимназии, и хотя никаких особых эксцессов в этом отношении и не было и все волнения были даже много меньше, чем где-либо, но все же настроение было очень напряженным и тревожным.

Внешне жизнь Царского была словно бы все так же проникнута той «стильной» и красивой тишиной, кот<орая> была столь исключительно присуща нашему милому городку, — но и здесь уже чувствовались подземные гулы и сотрясения. Переменилась администрация города. Время от времени в тихом кабинете отца стали позвякивать полицеймейстерские шпоры. Многообразная и разноведомственная администрация царской резиденции неоднократно пыталась сунуть нос в дела гимназии. И М<инистерство> и Округ все время меняли и ломали свою политику, беспрестанно перекраиваясь, перестраиваясь и перекрашиваясь, являя из себя что-то среднее между иезуитом и картонным плясуном, веревочку которого подергивали самые разнообразные, но одинаково чуждые делу просвещения руки.

Отец по-прежнему продолжал держать себя так же независимо и внешне спокойно, но это постоянное внутреннее напряжение, вечное ожидание тех или иных сюрпризов — все это, конечно, сильно отражалось на его нервах, тем более что, естественно, не сочувствуя втягиваниям детей в политическую игру и относясь с полным отрицанием ко всем этим школьным волнениям, — он в то же время, разумеется, далеко не был и одобрителем тогдашней правительственной политики; не говорю уже о политике и «мероприятиях» ближайшие его касавшегося ведомства.

Как умел и к<ак?> понимал свой долг, отец продолжал ограждать свою гимназию от всяких бурь и волнений, а вместе с тем стойко защищать судьбы а, м<ожет> б<ыть>, даже и жизни юношей от всяких начальственных требований и натисков репрессивного характера. Со многих высоких капитанских мостиков и ведомственных рубок на отца стали сильно покашиваться, а для многих «персон», и сверху и справа и слева, этот независимо и гордо держащийся директор гимназии, кот<орый> не допускает вмешательства полиции и ее приемов в дело воспитания юношества и защищает этих юношей от всяких карающих рук — с одной стороны, а с другой, не допускает и гимназию с ее жизнью превратить в сплошной митинг, а детей в пушечное мясо революции, — стал тоже крепким и досадным сучком на дороге.

И здесь отец остался верен сам себе: одинокий, часто обвиняемый одновременно с правой и левой стороны всяческими недоумками, под нахмуренные и непрямые взгляды своего начальства,* — он с гордо поднятой головой прошел скорбный и тяжелый путь того смутного времени, сделав то, что диктовали ему ум, долг и совесть. В конечном результате всех этих волнений — все же ни один воспитанник его гимназии не пострадал, даже хоть сколько-ниб<удь> серьезно, и ничья молодая жизнь не была исковеркана.
* Тут ведь и еще одно боковое соображение: «Позвольте — да ведь Н. Ф. Анненский — этот, так с<казать>, дипломированный смутьян — ему, конечно, родственник». (Прим. Кривича).

Да, это было скверное, тяжелое, гнусное время.

Дома, в своей частной жизни отец продолжал быть тем же, что и всегда; так же все свободное время сидел он за своим письменным столом, на кот<ором> бессменно цвели белые лилии и туберозы, так же шутил он с дамами и делал вид, что ему весело с нашими гостями, а в тетрадях росли нервные и проникновенные строки и строфы...

<...> Перебирая в уме дни того волнительного и тяжелого времени, не могу не рассказать следующего. Да простит мне тень отца это оглашение этого факта. В самый разгар беспорядков был день, когда по заранее намеченному плану весь состав уличного митинга, или вообще что-то в этом роде, должен был ворваться в гимназию, а затем уже совместно с ее воспитанниками продолжать свою программу.

Как и можно думать, конечно, всем, кому следовало это знать, еще накануне было известно в деталях о предполагавшихся уличных выступлениях и манифестациях, и городская администрация была соответственно к этому подготовлена. О возможности участия в этих манифестациях гимназии был уведомлен и отец, причем дворцовая и всякая прочая полиция категорически намеревалась принять по этому поводу свои меры.

Положение во всех отношениях было серьезное — все нити как-то катастрофически сплелись в сложный и мучительный узел. Допустить административное вмешательство в дела гимназии отец, разумеется, не мог, но, с другой стороны, буквально не мог бы допустить в гимназию — улицу.

Не помню уж теперь всех подробностей и обстоятельств дела, но знаю, что в тот день у отца был в кармане револьвер. Первый и последний раз в жизни рука отца коснулась вообще какого бы то ни было оружия. И находился он у отца совсем не со специфическими целями: единственная сила в мире, кот<орую> он признавал, — это была сила ума и слова, и <на> эту — только на эту силу он и надеялся в то знаменательное утро. А если бы его слово оказалось бессильным, если бы этим оружием он улицу от вторжения в гимназию удержать не смог бы — он должен был покончить с собой здесь же у входа в гимназию: живым — этого вторжения, а в связи с ним и гибель своей гимназии он не допустил бы.

Все это мы, семья, узнали много времени спустя и совершенно случайно.
Я не вторгаюсь в оценку этого намерения покойного. М<ожет> б<ыть>, кем-ниб<удь> это и может <быть названо?> «донкихотством» или позой. Нет, господа: поза к кладбищу не приводит.»

22 мая студенты и учащиеся Царского села организовали митинг в Павловском вокзале, на котором ораторы с болью говорили о Цусимской трагедии, обвиняя царское правительство в гибели тысяч солдат и матросов4.

С началом войны на востоке ежегодные выпускные балы в Николаевской гимназии были отменены, причиной этому послужили «неблагоприятные годы в жизни русского народа». Гимназисты решили, что «нечестно бросать бешеные деньги (бал обходился примерно в 500 рублей) на минутное удовольствие, когда страна голодает, когда оставшиеся без поддержки семьи убитых простирают руки с мольбой к своим братьям за помощью».

Нешуточные бои «балистов и антибалистов» позднее выплеснулись на страницы рукописного гимназического журнала "Юный труд" в заметке «Партийная вражда», шуточной пьесе «На суде», этюде «Бал» и стихотворении «Мысли на балу».

Директор гимназии И.Ф. Анненский, несмотря на серьезность положения, старался не вмешиваться в дела своих воспитанников, то есть не мешал им выражать свои настроения, не воздействовал на них. И. Ф. Анненский выступал в защиту гимназистов перед начальством и родителями учеников, был противником репрессивных мер, но вместе с тем старался оградить гимназию от «влияния улицы».

Продолжал он вести и свою линию независимого поведения в других вопросах. В. Кривич приводит факт, относящийся именно к 1904/05 учебному году и характеризующий реакцию Анненского на порядки в учебном ведомстве:

«Ученики выбрасываются из средней школы пачками. В особенности в один период пострадали целые гимназии юго-западного края (...), хотя в большинстве случаев эти «уходы» и были прикрыты «добровольностью». Многие из этих юношей поступили в Царскосельскую гимназию, которую в свое время и закончили, как ни шипели по поводу таких приемов добровольные «националисты», как ни почесывало за ухом высшее учебное начальство, — но ничего поставить в вину Анненскому было нельзя. Ведь никаких ограничительных условий в отношении этих юношей поставлено не было ни в явной, ни в скрытой форме...».

В гимназии устраивались постоянные собрания, работали товарищеский суд и организация сопротивления, директору посылались петиции с требованиями, в случае невыполнения которых ученики угрожали начать забастовку.

Однако, хотя формально придраться было не к чему, все подобные действия директора, его нежелание считаться с реакционной политикой, проводимой министерством просвещения, все более настораживали начальство из учебного округа; очевидно, играло при этом роль и его родство и близкие отношения с Н. Ф. Анненским, у которого сам Иннокентий Федорович постоянно бывал, но который — надо полагать, не случайно — не приезжал в Царское Село, чтобы не наводить подозрений на брата да и самому не становиться объектом слежки в царской резиденции.

Иннокентий Федорович вполне отдавал себе отчет в рискованности своего положения. В письме к А. В. Бородиной от 2 августа 1905 года, перед концом своего летнего отдыха, он писал:

«Меньше, чем через неделю, берусь за лямку. Сказать, что весной я еще был почти уверен, что к ней не вернусь»3.

 

А уже 6 августа 1905 года был обнародован Манифест Николая II «Об учреждении Государственной Думы».

С сентября месяца, то есть с начала нового учебного года, среди учеников гимназии и их родителей пошли упорные слухи о предстоящем отстранении Анненского от должности директора.

25 сентября родители гимназистов 8-го (выпускного) класса обратились к Попечителю учебного округа с просьбой об оставлении Анненского в его должности; под этим обращением было 30 подписей.

 

 

А 28 сентября такое же обращение родителей учеников разных классов уже за 98 подписями было направлено Министру народного просвещения. Тревога родителей, стремившихся сохранить Анненского как директора, не была напрасной: с сентября по декабрь в министерстве уже шла внутриведомственная переписка об освобождении одной из должностей инспектора учебного округа, предназначавшейся для Анненского вместо его должности директора гимназии3.

Осенью «плотину прорвало» и события «школьной революции» достигли своего апогея. Фактически 1905/06 учебный год в средней школе Петербурга был сорван, вместо уроков в гимназиях и реальных училищах происходили многочасовые митинги учащихся, с которыми администрация уже ничего не могла поделать. И. И. Толстой вспоминал, что, когда он доложил о ситуации премьеру Витте, Сергей Юльевич воскликнул: «Это ужасно, ужаснее всех университетских беспорядков. Бедные дети, несчастная Россия»17.

15 октября в рапорте на имя Попечителя Учебного округа Анненский подробно излагает как происходило начало волнений во вверенной ему гимназии. Первый раз занятия в гимназии были прекращены в субботу, 15 октября 1905 года. В воскресение, на следующий день, было созвано собрание родителей учеников старших классов.22

Всего через два дня, 17 октября 1905 года, под давлением волнений, Николаем II был принят законодательный акт Верховной Власти Российской империи — "Высочайший Манифест об усовершенствовании государственного порядка (Октябрьский манифест). 

Во вторник 25 октября после молитвы, происходившей в присутствии Педагогического Совета и учащихся, Анненским была произнесена речь о значении манифеста 17 октября.23 Манифест, вкупе с Манифестом Николая II от 6 августа 1905 «Об учреждении Государственной Думы», учреждал парламент, без одобрения которого не мог вступать в силу ни один закон. В то же время за Императором сохранялось право распускать Думу и блокировать её решения своим правом вето. Впоследствии Николай II не раз пользовался этими правами.

Следующий рапорт Анненский отправляет в учебный округ спустя две недели после предыдущего, 29 октября. Из него становится понятно, что "наиболее волнует учащихся вопрос о том, не будут ли их бить на улицах".23

При анализе около двух десятков школьных петиций и резолюций, появившихся на свет в октябре-декабре 1905-го, видно, что произошла явная радикализация взглядов старшеклассников. Однако школьную молодёжь, в отличие от студенческой, по-прежнему волновали всё те же «академические» вопросы, которые самым непосредственным образом влияли на их повседневную учебную жизнь. Теперь старшеклассники старались вырвать у взрослых право на учреждение института старост с предоставлением ему разнообразных полномочий — от организации лекций и вечеринок до присутствия на родительских собраниях и педсоветах с правом совещательного голоса. Кроме того, они хотели стать полноправными хозяевами школьных зданий и использовать их явочным порядком во внеурочное время по своему усмотрению: для устройства занятий по самообразованию, литературных вечеров, сходок. Наряду с весьма серьёзными требованиями, содержание которых обсуждалось на самом «верху», в школьных текстах нередко встречаются и вполне наивные, «детские», которые сегодня не могут не вызвать улыбку: отменить привилегированные вешалки в шинельной и записки от родителей о болезни, открыть в школе «курилку».

Молодые люди стали активными читателями прессы и литературы на социально-экономические темы, поэтому требовали отмены контроля педагогов над чтением, собирались сами заведовать школьными библиотеками, составляли списки книг, которые они желали бы иметь в гимназии. Часто выдвигалось требование об отмене форменной одежды. Дело в том, что гимназический костюм стал в 1905-м своеобразной «чёрной меткой», по которой «хулиганствующие элементы» идентифицировали молодых людей и девиц на улицах. К осени всё чаще и чаще стали фиксироваться случаи нападений на школьников со стороны черносотенцев, а иногда и солдат, бастовавших рабочих, лавочников. 17 ноября последовало соизволение государя на то, что «ношение форменной одежды для учеников вне классов признается необязательным»: это была ещё одна временная уступка, на которую вынуждена была пойти власть.

Наиболее серьезные политические волнения в Николаевской гимназии пришлись на ноябрь 1905 года.

В дни всеобщей октябрьской политической стачки 3 ноября 1905 года собравшиеся на сходку гимназисты большинством голосов (108 против 25) приняли резолюцию об ученической забастовке. В ней говорилось:

«Теперь, когда весь революционный пролетариат, в лице Совета Рабочих Депутатов решил общую политическую забастовку, мы, как дети народа и солидарные с ним, объявляем политическую забастовку, и пусть нашим лозунгом будет: Долой смертную казнь! Долой военные суды! Долой военное положение в Царстве Польском и всей России»9 .

На экстренно созванном педагогическом совете было решено не прекращать занятий и предупредить обо всем полицию Пытаясь привнести спокойствие в умы учеников, И. Ф. Анненский выступил перед учениками с речью, в которой приветствовал дарованную народу конституцию. В ответ на это «ученики смело ответили, что конституция дана не самодержавием, а вырвана у неё непреклонной волею революции, и единственной гарантией конституции является боевая готовность восставшего народа. После этого стены гимназии огласились звуками рабочей "Марсельезы"». 

«Когда директор Анненский, на основании постановления совета, приказал приступить к занятиям, ученики ответили дружной "Марсельезой" и стали выходить из гимназии. У подъезда их ждал полицмейстер, "предложивший" им разойтись. Гимназисты с достоинством ответили, что на основании постановления сходки они расходятся без демонстраций.»11

А 4 ноября старшеклассники гимназии устроили так называемую "химическую обструкцию" костным маслом и цианистым калием, в результате которой занятия пришлось прервать на неделю. Анненский в тот же день отправляет телеграмму на имя Попечителя Учебного округа: "Сегодня вынужден был прервать занятия гимназии в воскресение собираю экстренно родительское совещание подробное донесение следует Директор Царскосельской гимназии Анненский".24

Выпускник гимназии Дмитрий Крачковский вспоминал:

"Залетела революция и в стены Царскосельской Гимназии, залетела наивно и простодушно. Заперли в классе, забаррикадировав снаружи дверь циклопическими казенными шкафами, хорошенькую белокурую учительницу французского языка. То там, то тут на уроках лопались с треском электрические лампочки, специально приносимые из дому для этой цели. Девятым валом гимназического мятежа была "химическая обструкция" (так это тогда называлось): в коридорах стоял сизый туман и нестерпимо пахло серой. Появился Анненский, заложивший себе почему-то за высокий крахмальный воротничок белоснежный носовой платок. Впервые он выглядел озадаченным. Как и обычно, был окружен воющей, но очень мирно и дружелюбно к нему настроенной, гимназической толпой. В этот день учеников распустили по домам. Гимназию на неопределенное время закрыли"8.

Подробное донесение было отправлено И.Ф. Анненским в Учебный округ вечером того же дня. Из него становится очевидным, что антагонизм между местным населением и гимназистами достиг такого накала, что педагоги серьезно опасались за безопасность своих подопечных. Анненский пишет в рапорте:

"боясь за возбужденное состояние некоторой части учеников, а также принимая во внимание присутствие в Царском Селе Большого Двора и соответственный этому подъем чувств у населения, и без того не жалующего учеников, — Педагогический Совет еще вчера постановил известить полицмейстера о возможности забастовки и принять меры для ограждения детей от возможных неприятностей на улице."

В связи с этим Анненский разослал всем родителям воспитанников гимназии оповещение: «Занятия во всех классах Императорской Николаевской царскосельской гимназии возобновляются 11 ноября с 9 час. утра.»

6 ноября это происшествие стало предметом обсуждения на собрании педагогического персонала гимназии и родителей учеников в здании царскосельской ратуши (примыкавшем к гимназии). Как явствует из сохранившегося протокола, Анненский, открывая собрание, сообщил об инциденте и при этом заявил, что «считает всех учеников гимназии благородными независимо от взглядов, заблуждений и даже проступков и полагает этот взгляд лично для себя обязательным».

И далее:

«На вопрос одного из родителей, считает ли г-н директор благородными и тех, которые произвели обструкцию, г-н директор ответил утвердительно; означенные слова г-на директора занесены в протокол по настоянию присутствовавшего на собрании г-на Меньшикова» .

При обсуждении собранием происшедшей в гимназии забастовки и обструкции часть присутствовавших родителей резко осуждала учеников за вмешательство в политику и особенно за забастовку (...). Другая часть родителей протестовала против квалификации устроенной учениками обструкции как преступления, указывая на нежелательность репрессивных мер как могущих вызвать еще большие волнения (...) Директор заявил, что он лично убежден в нецелесообразности репрессивных мер. Педагогический совет, удалившись в отдельную комнату, отклонил большинством голосов требование о принятии на себя расследования дела об обструкции. Об этом решении г-н директор сообщил собранию, заявив также при этом протест против обвинения педагогического персонала гимназии в потворстве движению среди учеников.

11 ноября, после очистки помещения гимназии, ученики согласно постановления Совета Рабочих Депутатов, прекратили политическую забастовку и приступили к занятиям.

В защиту гимназистов Анненскому привелось выступить и несколько дней спустя, по поводу случайной, хотя и немалой неприятности, постигшей четырех учеников 8-го класса. Гуляя в Екатерининском парке, они не узнали встретившегося им великого князя Владимира Александровича, который, будучи, по-видимому, навеселе, в обществе своих спутников стрелял из ружья по воронам. Великий князь обругал юношей, приказал снять фуражки, а одного из них велел даже задержать. Анненскому пришлось относительно случившегося вести переписку с начальством из учебного округа, объясняться устно с присланным к нему на квартиру «полицейским чином». Инцидент окончился благополучно для молодых людей. (Более подробно об этом инциденте рассказал в своих воспоминаниях сын Анненского — В.Кривич).

15 декабря произошло нечто гораздо более серьезное: арестованы были ученики 7-го класса Николай Антоновский и Михаил Васильев.

 

Н.Ю. Антоновский, фонд МНГ

 

Первого (Н.Антоновский благополучно закончил гимназию в 1907 году), правда, на третий день освободили, а Михаил Васильев был 17 декабря заключен в тюрьму как привлеченный по делу об участии в военной революционной организации среди солдат нестроевой команды Офицерской артиллерийской школы Царскосельского гарнизона. Он был обвинен по 129 ст. Уголовного уложения.

Уложением 1903 года предусматривалась ответственность и за «политические» преступления: заключением в крепость каралось участие в скопище, собравшемся для выражения неуважения к верховной власти, порицания образа правления, сочувствия бунту или бунтовщикам, ссылкой — произнесение речи, составление, хранение, правка сочинений, возбуждающих к неповиновению власти (ст. 128-132).

То было серьезное политическое обвинение. К Анненскому об этом поступило секретное отношение от помощника начальника Петербургского жандармского управления. Тут уже Анненский был бессилен что-либо сделать.

Еще об одном, наиболее одиозном случае, говорит в своих воспоминаниях преподаватель гимназии проф. Варнеке:

"Сынки камер-лакеев оказались застрельщиками в бурные дни, и перед самым октябрем 1905 г. во время общей молитвы царский портрет оказался облитым мочой милых мальчиков. После этого Анненскому пришлось расстаться с директорством и перейти на должность окружного инспектора Петербургского округа."

Все эти события привели к тому, что гимназия оказалась на плохом счету у учебного начальства, фигура, защищавшего учеников и имевшего независимую позицию, директора стала вызывать раздражение у властей и 2 января 1906 года И.Ф.Анненский на основании предписания управляющего петербургским учебным округом сдал гимназию назначенному на его место Я.Г.Мору.

Вскоре, 5 января 1906 года, Иннокентий Федорович был назначен на должность инспектора С.-Петербургского учебного округа. Хотя это назначение планировалось еще в сентябре-декабре 1905 года, по мнению большинства источников (например, воспоминания Вс. Рождественского), именно попытки "отстоять крамольное юношество" послужили основной причиной отставки Анненского. Формально, ему не было предъявлено никаких обвиняющих документов и перевод произошел согласно "поданному прошению", но, скорее всего, сделано это было не согласно, а вопреки воле И.Ф.Анненского.

23 августа 1906 года новый директор гимназии Я.Г. Мор отправляет в Канцелярию Попечителя учебного округа служителя гимназии, которому просит выдать "500 экземпляров правил для родительских комитетов"!25 Зачем такое количество — не совсем ясно, ведь в гимназии на тот момент училось менее 300 человек.

Вскоре вслед за Анненским были удалены из гимназии два приглашенных им на службу прогрессивно настроенных преподавателя—сперва учитель русского языка В. И. Орлов, затем математик, инспектор гимназии И. М. Травчетов. Оба пользовались любовью учеников. Травчетову при его отъезде устроили такие проводы, которые превратились в небольшую манифестацию, обеспокоившую полицейских.

"13 января 1907 года в час ночи полициймейстер рапортует начальнику царскосельского дворцового управления о предполагающемся на этот день шествии с красными и черными флагами гимназистов николаевской гимназии, о намерении устроить забастовку для протеста по поводу перевода инспектора классов Травчетова и о намерении требовать выбора старост; для чего им (полицимейстером) усиливается наружный надзор около здания гимназии и составляется наряд в полиции из свободных чинов."

Еще через некоторое время был переведен в Петербург настоятель гимназической церкви и законоучитель, прослуживший в гимназии без малого 30 лет. протоиерей А. В. Рождественский, таким образом тоже удаленный из школы за то, что не обеспечил должного духовного надзора за молодежью.

 

Бровкина Т.Ю., зав. Музеем Николаевской гимназии. Документы ЦГИА публикуются впервые

 

Источники и комментарии:

  1. Пиленко А. Забастовки в средних учебных заведениях Санкт-Петербурга. СПб. 1906; Дианин С. А. Революционная молодёжь в Петербурге. 1897-1917. Л. 1926; Революционное юношество. Л. 1924.
  2. ЦГИА СПб. Ф. 174. On. 1. Д. 4390. Л. 131 об.; Ф. 139. Oп. 1. Д. 10241, Д.17912
  3. А.Федоров. Иннокентий Анненский. Личность и творчество. Л.: "Художественная литература". 1984. С.35-41.
  4. Н.Трофимова. Уроки истории. Газета "Вперед". г. Пушкин. №92-95, 1985 г.
  5. В.Кривич (В.И.Анненский). Об Иннокентии Анненском. Страницы и строки воспоминаний сына. // Лавров А.В., Тименчик Р.Д. Иннокентий Анненский в неизданных воспоминаниях.//Памятники культуры: Новые открытия. М., 1983. Ежегодник. М. «Наука». 
  6. Указ. источник. Комментарии А.В.Лаврова и Р.Д.Тименчика.
  7. Указ. источник. Б.В.Варнеке. Иннокентий Анненский.
  8. Дм. Кленовский. Поэты царскосельской гимназии. 
  9. Н.Пунин. Мир светел любовью. Дневники. Письма. 2002. 
  10. Всеволод Рождественский. Страницы жизни. М. — Л. 1962.
  11. Голос средне-учебных заведений. 1906, 29 января, №2, с. 19-20.
  12. Яковлев В.И. Охрана царской резиденции. Л.1926, с.91. 
  13. Начальное и среднее образование в Санкт-Петербурге. XIX — начало XX века. Сб. документов. СПб. 2000. № 137.
  14. Дианин С. А. Указ. соч. С. 41.
  15. Новое время. 1905. 9 апреля; Русь. 1905. 9 апреля 1905
  16. Мемуары графа И. И. Толстого. С. 328-329.
  17. Мемуары графа И. И. Толстого. С. 118.
  18. ЦГИА Ф. 139. Oп. 1. Д.17912, Л.48-49
  19. там же. Л.46-47
  20. ЦГИА Ф. 139. Oп. 1. Д.9143. Л.4
  21. ИРЛИ РАН. Рукописный отдел. Ф.44. ЕХ.1. Воспоминания Л.И. Веселитской-Микулич. С.510
  22. ЦГИА СПб, Ф.139. Оп.1. Д. 10236. 1905. ЛЛ.24-25
  23. там же. Л.63
  24. там же. Л.85
  25. ЦГИА СПб. Ф.139. Оп.1, Д.10573. 1906. Л.24

 

Вернуться на главную статью

Рейтинг: 0 Голосов: 0 1566 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!