Навигатор по сайту Туристу Энциклопедия Царского Cела Клубы Форумы Доска объявлений


Авторизация
Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?

Императорская Николаевская Царскосельская гимназия. И.Ф. Анненский

 

Главная статья: Императорская Николаевская Царскосельская гимназия (История учебного заведения)

 

Иннокентий Федорович Анненский (общая биографическая статья) возглавлял Императорскую Николаевскую Царскосельскую гимназию с осени 1896 по конец 1905 года. 

Ответственная и в то же время престижная вакансия образовалась в 1896 году1 в связи с переводом предыдущего директора Л.А.Георгиевского в Лицей памяти цесаревича Николая в Москве. Министру просвещения И.Д. Делянову кандидатура филолога-классика Иннокентия Федоровича Анненского представлялась единственно возможной, репутация гимназии и ее местоположение в дворцовом городе предъявляли повышенные требования к выбору руководства. Анненский им вполне соответствовал.

Директор ее должен не только быть первоклассным педагогом, но обладать и другими свойствами, а именно — свободно владеть новыми языками, уметь в случае надобности соблюсти этикет в соприкосновении с лицами императорской фамилии и т. п. Дело в том, что Царскосельская Николаевская гимназия имела «высокий» и необыкновенный для среднего учебн<ого> заведения титул «Императорская». Никакими особыми правами и преимуществами гимназия не пользовалась и была рядовой, существующей на общих основаниях министерской гимназией; но считалась почему-то состоящей под высочайшим покровительством.

Покровительство это было, конечно, чисто номинальным и выражалось только в том, что в день своего годового акта гимназия посылала царю телеграфное или иное приветствие, а от имени того передавалась благодарность, да в<еликий> к<нязь> Владимир Александрович, с семьей живший почти рядом, иногда приезжал к обедне в гимназическую церковь и однажды прибыл и на акт. Но все же — пансионские дядьки были облечены в серое с гербовыми петлицами платье дворцовых лакеев, швейцар же в торжественных случаях натягивал ярко-красную придворную ливрею с пелериной, обшитой золотым галуном с черными орлами.

К моменту появления Анненского в Царском Селе Николаевской гимназии исполнилось 26 лет, он стал ее третьим директором. За год до его появления в гимназии произошли существенные изменения — она была расширена и надстроена 3-им этажом для организации в нём пансиона. Хотелось бы отметить, что пансион в гимназии был закрыт в 1906 году, после ухода Анненского. То есть все административные хлопоты по управлению не только гимназией, но и такого беспокойного хозяйства, как пансион, легли на плечи исключительно одного её директора —  Иннокентия Фёдоровича Анненского.

Анненскому и его семье была предоставлена при гимназии казенная квартира в торцевой части левого крыла здания, выходящего на Малую улицу, и в пристроенном к нему со стороны двора и сада флигеле. 

В 1897 году никто из учеников Иннокентия Федоровича не знал, что перед ними не просто директор гимназии и учитель греческого языка, а Поэт. "Тихие песни", первый сборник выйдет только через 5 лет.

Впрочем, гимназисты чувствовали, что перед ними — особенный человек.

"Стройно затянутый в узкий форменный сюртук с золотыми пуговицами, в высоком, мешающем ему поворачивать голову старомодном галстуке-шарфе, он держался прямо и несколько надменно… На ежегодных гимназических балах директор первым открывал вальс, поражая всех гостей выправкой и грациозностью."2

Преподаватель гимназии, П.П. Митрофанов, близкий друг и ученик Анненского, отмечал, что

«… тут воистину человек красил свое место <…>. О каком бы то ни было полицейском режиме и регламентации не было и речи, да и сам И.Ф. не приказывал, а лишь просил и советовал. И таково было его обаяние – обаяние умного человека, опытного педагога, гуманного гуманиста, что слушали и слушались все не только со вниманием, но и с воодушевлением. Его любили, и он нравился – и своею своеобразно красивой наружностью, и своей всегда деликатной, несколько старомодной манерой обращения с людьми, и своей неизменной добротой ко всем нашим нуждам и запросам. <…> Мы шли на педагогические советы с удовольствием: кто знает, какая это обычно каторга, тот оценит это замечание. Не мудрено: вместо категорических приказаний мы слышали приглашение высказывать свое мнение по обсуждавшемуся вопросу, и это мнение выслушивалось, оценивалось, бережно разбиралось – и дело решалось, разумеется, так, как заранее предвидел И.Ф.; но мы-то за это время научались разбираться в своих ошибках и обогащали свой педагогический опыт. В конце концов вокруг И.Ф. создалась целая школа молодых педагогов и ученых и редкий из служивших под его руководством не выдвинулся на том или другом поприще»3

Сын Анненского Валентин вспоминал:  

"воспитанников он не выгонял, учителей не третировал, казенного патриотизма не разводил, не боялся проявлять инициативу, не дожидаясь указаний циркуляра, и с окружным и даже министерским начальством держался свободно и самоуверенно… Всякое искание популярности, всякое фамильярничанье, всякие «отеческие отношения» к ученикам были органически чужды отцу. В то время, между прочим, было сильно развито «тыканье» учеников со стороны педагогического персонала. С этим тыканьем отец вел категорическую борьбу.
— В русской жизни, — говорил он, — от «ты» до «дурак» один шаг. «Ты» возможно тогда, когда оно взаимно, причем тут отеческое отношение — все это вз<д>ор и явная нелепость
.4

Известный царскосёл, в будущем известный искусствовед и литературовед Эрих Федорович Голлербах сравнивал Иннокентия Фёдоровича с Исааком Фомилиантом, который руководил соседним с гимназией Реальным училищем, выпускником которого был Голлербах. Фомилиант занял директорскую должность. перейдя в училище с поста инспектора Николаевской гимназии. Голлербах называл Фомилианта «дырой в гоголевскую Русь» и «чугунным мамонтом...». Человек самодовольный и ограниченный,«он жил словно при Николае I». Для Голлербаха «мир фомилиантов» и «мир Анненского» были несовместимы:

«Как необычен рядом с этими фигурами облик Анненского: казалось бы, и он затянут в то же синее сукно, и так же тверд его пластрон. Благосклонный, приветливо – важный взор, медлительная, ласковая речь, с интонациями доброго старого барства. Туго накрахмален высокий воротник, подпирающий подбородок и замкнутый широким галстуком старинного покроя. А там за этой маскою, – ирония, печаль и смятение; там – пафос античной трагедии уживается с русскою тоскою, французские модернисты – с Достоевским, греческие «придыхательные» со смоленской частушкой. Он правил своей гимназией приблизительно так, как Эпикур выращивал свой сад, – но без свободы Эпикура…»5

И вновь воспоминания сына Валентина:

"В гимназии это был действительно начальник, ни в какие мелочи не входил, среди учеников не разгуливал, а когда во время перемены ему случалось проходить по коридору между своей квартирой и служебным кабинетом, то шел всегда очень быстро, не глядя на учеников. Таким образом, вызов к директору был действительно событием: значит, случай был действительно серьезный.

Уроки проходили легко и были не страшны. Главным образом мы читали авторов. Грамматикой отец не душил, и мы проходили ее только в той мере, кот<орая> была действительно необходима. Отметок отец за устные ответы почти никогда не ставил и пресловутых «записных книжек» не имел. Он знал «удельный вес» своих учеников хорошо и безошибочно давал им оценку отметкой в четвертях. 

Во время урока со своего места отец никогда не вставал и никогда вообще не «улавливал» учеников. Хождение во время письменных работ между партами и всяческое «уловление» он считал одинаково унизительным и для учителя, и для учеников. Но это вовсе не значило, что он не замечает обычных мошенничеств. И если ученик, «скатывающий» работу с полученной от друга записки или вообще выгребающий каким-ниб<удь> иным недозволенным способом, поднимет глаза на учительский столик, — он непременно встретит прямо на него устремленный иронический взгляд директора.
— Послушайте, NN, — презрительно и тихо говорил отец в этих случаях. — Оставьте же, ну что у вас там? Стыдно, знаете, это...

А однажды, помню, на одном экстемпорале, торопившийся куда-то отец, как только раздался звонок, быстро пошел из класса, бросив на ходу:
— Пожалуйста, я тороплюсь, соберите кто-ниб<удь> тетрадки и отдайте в канцелярию.
Это доверие так ошарашило учеников, что никто не исправил своей работы, и тетрадки немедленно были отнесены по назначению. Этому, я знаю, трудно поверить, однако я утверждаю, что это было так.

Это доверие, это всегдашнее отношение отца к воспитанникам как к взрослым сознательным людям (он вообще преподавал только в старших классах) чрезвычайно нам импонировало и, право, по результатам было во много раз действеннее, чем все уловительные ухищрения.

Уж не знаю, можно ли было с точки зрения официального учительства считать эти учебные установки отца правильными, но в многочисленных выпусках его не только не было ни одного провалившегося по-гречески, но наоборот, насколько знаю, общий уровень экзаменационных результатов был значительно выше среднего.

Вообще же все административно-педагогические навыки отца резко разнились от установившихся. Воспитанников он не выгонял, учителей не третировал, казенного патриотизма не разводил, не боялся проявлять инициативу, не дожидаясь указаний циркуля<ра>, и с окружным и даже министерским начальством держался свободно и самоуверенно.* Если сюда прибавить, что этот самостоятельный директор, как было известно, занимает определенное место в рядах научных деятелей, что за ним значится солидный список трудов и работ в области классической филологии и: русской литературы, что он даже — horribile dictu — пишет «декадент<ские>» стихи и переводит французских модернистов, а установки его критических статей дерзко ломают все каноны — и что, наконец, он имеет старшего брата-«социалиста», многажды сидевшего и высылавшегося, с которым он находится в самых родственных отношениях (Н. Ф. Анненский), то станет ясным, что фигура отца была совершенно исключительной на фоне своего ведомства.
* В этом месте рукописи Кривич сделал пометку: О том, как заставил извиниться

Я упомянул об инициативности отца. Помню я, напр<имер>, как при мобилизации по русско-японской войне он своею властью оставил семьям взятых занимавшиеся ими казенные помещения, лишь post factum доложив об этом в Округ и доказав полную законность такого положения. В дальнейшем этот порядок, как известно, сделался общим.

Еще раньше, по его предложению, традиционный выпускной обед воспитанников, на кот<орый> приглашался и преподав<ательский> состав, стал устраиваться не в ресторане, как это делалось обычно, а в самом помещении гимназии. Началось это как раз с того выпуска, в кот<орый> кончал я. Мотивом предложения было то, что, по мнению отца, как-то жаль ознаменование такого важного в жизни момента опошлить и даже загрязнить трактирной обстановкой. Благодаря пансиону — т. е. наличию у нас поваров, сервировки и умелых служителей — это организовалось довольно легко. Порядок этот продержался, кажется, несколько лет, а потом, в связи с внутренними событиями в стране и учебной свистопляской, естественно, прекратился.

— Ох, мудрит Анненский, все декадентствует, — покачивали головами некоторые особенно заматерелые «староверы» из педагогического состава.

А однажды даже и люди не из этой категории, а более просвещенные склонились к упреку отца в «декадентстве». Вот по какому это произошло случаю.

Как-то пришлось отцу быть в качестве почетного гостя на литерат<урном> вечере в местном городском училище. Здесь, среди прочих номеров, один подросток читал стихи Пушкина. С первых же слов его отец, благожелательно-ритуально хлопавший каждому из выступавших, как-то сразу насторожился. Когда мальчик окончил, отец расспросил о нем заведующего, причем узнал, что мальчик растет в очень бедной семье ремесленника, что учится хорошо и что по окончании училища ему придется помогать отцу и в крайнем случае поступить куда-ниб<удь> на писарскую службу.
— А нельзя ли его позвать ко мне?
Через минуту красивый черноглазый подросток, пунцовый от волнения и неожиданности, шаркал ногой перед «высоким гостем».

Похвалив его чтение и задав несколько общих вопросов по теме читаемых им стихов, отец вдруг неожиданно спросил своего собеседника:
— Скажите, а вы хотели бы дальше учиться? Хотите вы быть, напр<имер>, в гимназии?

Окончательно запунсовевший мальчик только кивнул головой, пробормотав что-то непонятное.

Предложение было для него совершенно неожиданным и, вероятно, вообще не встречавшееся еще в практике городских училищ.

— Ну так вот, — продолжал отец. — Вы, конечно, знаете, где меня найти. Приходите ко мне на этих днях, и мы поговорим.

Кажется, уже назавтра он был у отца. Отец познакомился в общих чертах с уровнем его знаний, велел выдать ему из гимназии нужные для того класса, куда он его поместил, учебники, указал, что надо читать. Мальчику предложено было заниматься, но непременно одному, не обращаясь ни к чьей помощи.
— Если уж совершенно в чем-ниб<удь> не разберетесь, приходите прямо ко мне. Занимайтесь до весны, а весной — мы посмотрим, как у вас обстоит дело и что с вами сделать.

Староверы и недруги шипели и ехидно пожимали плечами, друзья уклончиво и недоверчиво улыбались.

Весной мальчик был проэкзаменован, определен на казенный счет в намеченный класс, причем получил бесплатно не только книги, но и форменное <с>вое <?> обмундирование и сделался учеником гимназии.

— Оставьте, господа, — сказал отец кому-то в разговоре на эту тему. — Если мы по негодяйству нашему не можем до сих пор давать образование всем без исключения детям, то хоть особо талантливым-то мы обязаны во всяком случае открыть широкие двери. А мальчик, в его возрасте и положении так читавший, а следовательно, и понимавший стихи Пушкина, не может быть заурядным.

Прав оказался отец: едва ли не с первого же года своего пребывания в гимназии мальчик этот, превосходно учась, стал давать уроки, помогать материально семье, а в школе сделался одним из, т<ак> с<казать>, полезнейших воспитанников: он работал в библиотеке, был активистом в разного рода экскурсиях, в дальнейшем — «прислуживал» на занятиях в физич<еском> кабинете, без устали танцевал на ученических балах и т. п. В свое время он окончил курс с золотой медалью, затем прекрасно окончил одно из специальных высших учебных заведений и — несколько лет тому назад я слышал, что он является одним из деятельнейших советских работников в области своей специальности.

Вообще помогать юности, кот<орую> отец понимал и любил, вызволить учащегося из беды, защитить его перед грозящей опасностью — это было в порядке педагогических навыков отца. Помню я, напр<имер>, 2 случая, когда Царскосельская гимназия выдала аттестат зрелости без экзамена, на основании лишь годовых выводов. Это были случаи совершенно исключительные, и отцу удалось их провести. Оба эти юноши были неизлечимо больны и умерли очень скоро после того, как надели синие университетские воротники. Кому же или, вернее, чему и в какой мере был нанесен урон тем, что уже безусловно обреченным молодым людям на последние дни их жизни была дана такая великая радость?

Уж не знаю, много ли найдется б<ывших> учащихся в Петерб<ургском> учебном округе, имевших на Анненского злобу, — думаю лично, что такого не было, но людей, вспоминающих об отце с благодарностью, было очень не мало. И все это делалось совершенно незаметно, причем всегда внешне суровый и начальственный на службе А<нненски>й никогда не «расплывался в благожелательности».

С Царскосельской гимназией отец тоже свыкся быстро. Вокруг отца постепенно сгруппировался твердый кадр превосходных педагогов. Некоторых он уже застал на месте, других привлек лично. А. А. Мухин, В. И. Орлов, С.О. Цыбульский, проф. Варнеке, Р.О. Геппенер, проф. Митрофанов и др., — все это были люди широкого образования и передовых взглядов. В гимназическую науку вливались струи подлинных, не учебниковских знаний. Преподаватели эти часто далеко уходили за пределы гимназических программ...

Директорская должность отнимала много сил у Иннокентия Фёдорович, никогда не отличавшегося крепким здоровьем. 14 марта 1901 года Анненский подает прошение о предоставлении ему заграничного отпуска на каникулярное время.6 Разрешение получено, но в виду совсем расстроенного здоровья и необходимости длительного лечения, 1 мая Анненский просит об увеличении отпуска сверх каникулярного времени на месяц, до 16 сентября 1901 года. В прошении он пишет:

"Ныне же, вследствии настоятельной и удостоверяемой врачами необходимости для меня воспользоваться летним временем на заграничных минеральных водах для поправления моего крайне разстроенного здоровья имею честь почтительнейше простить ВП об исходотайствовании мне заграничного отпуска сверх каникулярного времени на один месяц, т.е. по 16 сентября".

При этом Анненский сопровождает прошение медицинским освидетельствованием его профессором г.Штанге8 и гимназическими врачами Косачем и Прутенским. На прошении приписка карандашом кого-то из чиновников: "Пользовался отпуском в 1900 году по семейным обстоятельствам". 

Очевидно, что служба в Николаевской гимназии отнимала у Анненского все больше и больше сил и времени, он был вынужден освобождаться от параллельных нагрузок, принятых на себя ранее. 19 ноября 1901 года Министр Народного Просвещения уволил Анненского с поста Председателя Педагогического Совета С.-Петербургской женской гимназии при Покровской Общине сестер милосердия (вместо него был назначен директор 1-го С.-Петербургского Реального училища дсс Билибин).9

Воспоминания Валентина:

Иногда очень помогала отцу его исключительная находчивость и уменье повернуть вопрос в самую неожиданную сторону. В этой области вспоминаются мне два очень любопытных случая. Однажды — это было, кажется, в неспокойный 1905 г. — несколькими пансионерами был совершен «криминальный проступок»: гуляя в парке, они… не поклонились встретившемуся им в<еликому> кн<язю» Влад<имиру> А<лександрови>чу. Случай по тем временам действительно неприятный: юноши могли очень пострадать, а инцидент— разгореться в «событие» со всякими нежелательными последствиями. Обстановка была такова: днем, в дообеденное (но в «послезавтрака») время в<еликий> кн<язь> с несколькими гостями изволил… стрелять в общественном парке ворон!..

Вечером к отцу прибыл для разговоров по этому доводу какой-то чин двора Вл<адимира> Александровича>.

Выслушав заявление и возмущение «чина», отец спокойно и в тон ему вполне согласил<ся> с тем, что по существу поступок воспитанников совершенно недопустимый.
— Но… не допускаете ли вы мысли, — сказал отец после некоторой паузы, — что в основе здесь было не невнимание и уж во всяком случае не демонстративная дерзость, этого я не допускаю, а именно как раз наоборот: проявление своего рода деликатности… что это был, по мысли
учеников, поступок — тактичный.
— ??
Чин крякнул и недоуменно воззрился на отца.

— Да, да… — убежденно продолжал отец. — Я не был дома, я еще только слышал про этот случай в самых общих чертах, но лично положительно склоняюсь к этой мысли. Не кажется ли вам, что его высочество, м<ожет> б<ыть>, даже вовсе не хотел, чтобы на него обращали в этот момент внимание...

Шпора чина нервно зазвенела под креслом: дело принимало совсем неожиданный оборот.
— Его высоч<ество> после завтрака вышел с гостями в Екатер<ининский> парк прогуляться, ну, м<ожет> б<ыть>, несколько увлекся, — отец сделал маленькое ударение на словах «после завтрака», — Хотя парк и общественный, но ведь великий князь не мог не чувствовать себя здесь дома. Ну, молодые люди поняли это по-своему и, т<ак> ск<азать>, «отвели глаза»...

Иными словами говоря, отец совершенно ясно дал понять чину, что его выс<очество> с гостями был «под сильной мухой», ибо только этим можно объяснить высочайшую пальбу днем в людных местах парка...

Уж не помню дальнейшего разговора, как мне рассказывал его отец, но помню, что «чин» довольно быстро откланялся, сказав что-то о том, что он постарается выяснить дело и, если будет нужно, уведомить отца. Конечно, никакого уведомления не последовало, а случай никаких серьезных последствий не имел. А ведь он мог быть развернут в очень неприятную историю.27

Другой случай этого порядка произошел в стенах гимназии уже в тот период, когда средняя школа была сильно охвачена волнением.28 Один из учеников явился в гимназию в красной рубашке, демонстративно выставленной внизу и над воротником форменной куртки. Теперь, конечно, м<ожет> б<ыть>, трудно поверить, но тогда, да еще в связи с обстоятельствами времени — это был «криминал». Ученик всячески «козырял» своей рубашкой, надзиратели были бессильны, товарищи ходили за ним толпой и были в полном восторге. Отец попросил позвать «преступника» к нему. Тот явился, и конечно окруженный товарищами.

— Что это у вас надето? ведь вы же знаете, что в гимназию надо ходить одетым по форме? — спокойно и с маленьким оттенком брезгливости обратился отец.
— А почему же я не могу надеть красной рубашки? — довольно развязно спросил гимназист.

Свита его восторженно насторожилась. И он сам, и его сопровождавшие были, конечно, убеждены, что директор сейчас же начнет говорить о недопустимости красного цвета как революционного и т. д. в этом роде и что вот тут-то они и поговорят. Но директор повернул дело по-своему. Он знал, что благодаря времени и всей сложившейся в средней школе конъюнктуре из этой рубашки может разрастись целая история, которая может взволновать гимназию, а ближайшим образом погубить самого виновника.

— Ах, вы же, взрослый и сознательный юноша, не понимаете, почему ученику гимназии не подобает надевать красную рубашку? — сурово и несколько повысив голос произнес отец. — Так я вам объясню. Дело в том, что красная рубашка являлась всегда форменной одеждой палача: красная — для того, чтобы на ней не были заметны капли крови казнимого! Поняли вы теперь, насколько она на вас неуместна? Отправляйтесь домой и переоденьтесь, — закончил отец, уходя в свой служебный кабинет. — Я убежден, что вы поняли.

Возражений не последовало, ожидавшегося диспута не состоялось, инцидент был погашен в самом зародыше.

 

Мемуарные записи об Анненском выпускника Николаевской гимназии 1907 года, искусствоведа Николая Николаевича Пунина,  написаны в 1940-е годы, хранятся в частном собрании. Данный отрывок из воспоминаний опубликован А.В. Лавровым и Р.Д. Тименчиком в сборнике: "Иннокентий Анненский в неизданных воспоминаниях.//Памятники культуры: Новые открытия. М., 1983. Ежегодник. М. «Наука», с.120, 131, 137-138."

Анненский казался нам директором — чудаком.   В   Гостином  дворе в книжной лавке Митрофанова уже которую зиму за стеклом в окне, засиженный мухами, сгоял экземпляр книги стихов: Ник—то „Тихие песни", и мы знали, что это сборник стихов Анненского. Никто из нас в ту пору этой книги не читал, но если бы даже и читал — самый факт: директор пишет стихи ни в какой мере не соответствовал царскосельским представлениям о директоре и его времяпрепровождении и в наши головы не укладывался <...>

В сороковой день расстрела 9-го января была отправлена к директору делегация с просьбой отслужить панихиду в гимназической церкви; в числе депутатов был и я.  Анненский принял нас с холодной брезгливостью и, разумеется отказал. Я долго потом не мог простить ему этой брезгливости. В ответ на его отказ мы на каждом приеме пели хором "вечная память".

"Время от времени мы видели <...> директора в гимназических коридорах; он появлялся там редко и всегда необычайно торжественно. Отворялась большая белая дверь в конце коридора первого этажа, где помещались старшие классы, и оттуда сперва выходил лакей Арефа, распахивая дверь, а за ним Анненский; он шел очень прямой и как бы скованный какой-то странной неподвижностью своего тела, в вицмундире, с черным пластроном вместо галстуха; его подбородок уходил в высокий, крепко-накрепко накрахмаленный, с отогнутыми углами воротничок; по обеим сторонам лба спадали слегка седеющие пряди волос, и они качались на ходу; широкие брюки болтались вокруг мягких, почти бесшумно ступавших штиблет; его холодные и вместе с тем добрые глаза словно не замечали расступавшихся перед ним гимназистов, и, слегка кивая головой на их поклоны, он торжественно проходил по коридору, как бы стягивая за собой пространство; наверх, там, где помещались мы, ученики младших классов, он никогда не поднимался, я же видел его только потому, что дружил тогда сБородиным, учеником VI, кажется, класса, и спускался к нему вниз каждую перемену. Более близкого отношения к Анненскому ни в эти годы, ни позже мы, гимназисты младших классов, не имели; Анненский преподавал греческий язык в VIII классе, но греческий язык был вскоре отменен, и Анненский остался в моей гимназической памяти лишь торжественно проходящей по нижнему этажу тенью."

Впоследствии Пунин опубликовал статью «Проблема жизни в поэзии И. Ф. Анненского» (Аполлон, 1914, № 10, с. 47—50).  

Работая в гимназии, Анненский давал 56 часов в неделю, писал статьи в педагогические журналы, работоспособность у него была потрясающая. И не то, чтобы ему очень нравились такие занятия, он никогда не был обеспеченным человеком, семья нуждалась в деньгах, поэтому он был вынужден так много работать. Кроме служебных обязанностей были ещё и творческие. Помимо написания стихотворений  Иннокентий Фёдорович переводил трагедии Еврипида, сам писал пьесы в древнегреческом стиле, переводил современных ему французских поэтов. О стихах он говорил так — « Поэзия лишь намекает на то, что недоступно выражению, мы славим поэта не за то, что он сказал, а за то, что дал нам почувствовать несказанное…» В поэзии в стихах он ищет хотя бы минутное освобождение от давления жизни.

Как бы то ни было, уже совсем молодым Иннокентий Федорович взял на себя заботу о большой семье, привыкшей к жизни на широкую ногу. Он сильно тяготился директорскими обязанностями. Гимназисты вспоминали о нем разное: кто-то – каким он хорошим был преподавателем греческого, как умел сделать мертвый язык живым и интересным для учеников; как в гимназии ставили Еврипида и Софокла, кое-что в переводах директора, кое-что в оригинале. Другие рассказывали, что в гимназии при нем не было никакого порядка, ученики относились к нему без всякого трепета.

«При Анненском в классах устраивались митинги, гимназисты распивали водку под партами, издевались над учителями, и умнейший русский лирик должен был, чуть-чуть шепелявя и вызывая этим насмешки учеников, просить и убеждать их, без всякого успеха, конечно», – вспоминал выпускник царскосельской гимназии поэт Николай Оцуп.

Другой выпускник, Дмитрий Кленовский, рассказывал:

«Он выступал медленно и торжественно, с портфелем и греческими фолиантами под мышкой, никого не замечая, вдохновенно откинув голову, заложив правую руку за борт форменного сюртука. Мне он напоминал тогда Козьму Пруткова с того известного «портрета», каким обычно открывался томик его произведений. Анненский был окружен плотной, двигавшейся вместе с ним толпой гимназистов, любивших его за то, что с ним можно было совершенно не считаться. Стоял несусветный галдеж. Анненский не шел, а шествовал, медленно, с олимпийским спокойствием, с отсутствующим взглядом».

Правда, Кленовский был еще младшим школьником, когда Анненского сняли с поста директора.

Иннокентий Федорович много писал о своей директорской работе дальней родственнице Анне Бородиной, жалуясь, что его заставляют выгонять учащихся за проступки, отказывать ученикам в приеме, когда он их уже обнадежил. В одном из писем читаем:

«Вы спросите меня: «Зачем Вы не уйдете?» О, сколько я думал об этом… Сколько я об этом мечтал… Может быть, это было бы и не так трудно… Но знаете, как Вы думаете серьезно? Имеет ли нравственное право убежденный защитник классицизма бросить его знамя в такой момент, когда оно со всех сторон окружено злыми неприятелями? Бежать не будет стыдно? И вот мое сердце, моя мысль, моя воля, весь я разрываюсь между двумя решениями. Речь не о том, что легче, от чего сердце дольше будет исходить кровью, вопрос о том, что благороднее? что менее подло? чтоб выразиться точнее, какое уж благородство в службе!»

Преподавание классических языков сокращалось, греческий отменили, только старшеклассники доучивались по старой программе, и директор вел два-три урока в неделю. 

Тем временем в стране полыхала первая революция, школьники устраивали собрания и рвались на баррикады. Гимназист Николай Пунин, вспоминал, как депутация учащихся явилась к директору на сороковой день после Кровавого воскресенья "требовать заупокойного молебна по жертвам. Анненский принял депутацию холодно и даже «брезгливо» – и в требовании отказал, отчего гимназисты стали встречать его пением «вечной памяти».

Горячие головы, разумеется, не понимали, что директор прикрывал их от начальственных репрессий. Юноши устраивали выступления, обструкции, химические атаки, наконец, как вспоминал Варнеке, «перед самым октябрем 1905 года во время общей молитвы царский портрет оказался облитым мочой милых мальчиков»; директор защищал учеников от кар, и кончилось это его добровольно-принудительной отставкой в январе 1906 года.

Пребывание Анненского на посту директора не было безоблачным. Находились и недоброжелатели, и насмешники. Главное нарекание вызывало отсутствие должного порядка в хозяйственных вопросах и соблюдении дисциплины… Преподаватель гимназии, П.П. Митрофанов, близкий друг и ученик Анненского, очень точно отметил:

«…В критике на порядки, заведенные в гимназии, конечно, не было недостатка, как это всегда бывает при всяком явлении, выходящем из обычной нормы; и, правда, следить за ремонтом гимназической прачешной, разбираться в сортах говядины, подававшейся к пансионскому столу, сажать в карцер учеников за преждевременное курение ими папирос И.Ф. был не мастер, да и не охотник при всей своей добросовестности к службе. Но и ученики, и мы, преподаватели, любили, ценили и чтили его за другое – за то, что он сумел вдохнуть нам любовь к нашему делу и давал нам полный простор в проявлении наших сил и способностей… О каком бы то ни было полицейском режиме и регламентации не было и речи, да и сам И.Ф. не приказывал, а лишь просил и советовал. И таково было его обаяние – обаяние умного человека, опытного педагога, гуманного гуманиста, что слушали и слушались все не только со вниманием, но и с воодушевлением. Его любили, и он нравился – и своею своеобразно красивой наружностью, и своей всегда деликатной, несколько старомодной манерой обращения с людьми, и своей неизменной добротой ко всем нашим нуждам и запросам».1

Большую помощь в решении хозяйственно-бытовых вопросов оказывал Анненскому И.М. Травчетов, назначенный на должность инспектора гимназии.

До нас дошло несколько педагогических трудов Анненского; известно, что он участвовал в создании Школы Е. Левицкой с совместным обучением для мальчиков и девочек; к сожалению, его педагогическое наследие толком не изучено. Учителя в его гимназии вспоминали, что даже на педсоветы ходили с удовольствием; одного этого достаточно, чтобы понять, какой это был редкий директор – и как мало он вписывался в жесткую систему народного просвещения. В гимназии царил какой-то вольный поэтический дух, издавался гимназический журнал; среди выпускников – Николай Гумилев и довольно много служителей литературы и искусства. 

Новосибирский учитель Михаил Выграненко сделал попытку проанализировать педагогическое наследие Анненского. Надо сказать, некоторые мысли до сих пор звучат с пугающей актуальностью:

«Обремененный и переутомленный учитель русского языка для школы не только горе, но и зло: он раздражен, он болен, он не следит за своей наукой, за литературой и, главное, тяготится уроками, – а ведь преподавание родной словесности, особенно в старших классах средней школы, это едва ли не самое ценное, что мы даем, и притом не только для образования, но для воспитания наших юношей, а эти юноши – ведь это все, что у нас есть самого ценного, наше подрастающее поколение, наши надежды...» 

Или вот еще:

«Я должен признаться, что когда подумаю о наводнении нашей средней школы исписанной бумагой, эти вопросы смущают и волнуют меня более, чем «переутомлениe» учителей… Пригодна ли, целесообразна ли работа? – вот первый вопрос. Может быть, иное корпениe, несмотря на всю свою египетскую трудность, и ничего не стоит». 

 

 

Таковы были основные этапы администрат<ивно>-педагогич<еской> службы отца. При взглядах отца — положение мое было не из самых легких. Я прежде всего знал, что, крайне снисходительный к юношеству вообще, никому из воспитанников своих гимназий не испортивший жизнь и, наоборот, многих вытащивший из бед, отец мне никакой поблажки не даст и за малейшее правонарушение я понесу кару не в пример прочим. А ведь между тем я был «директорским сыном» и, следовательно, должен был особенно твердо зарекомендовать себя в товарищеском отношении среди учеников. Никаких разговоров о гимназических делах отец с домашними и уж тем более со мной никогда не вел, а в стенах гимназии всегда называл меня по фамилии с добавл<ением> имени (я же его — по имени и отчеству).

Всякое искание популярности, всякое фамильярничанье, всякие «отеческие отношения» к ученикам были органически чужды отцу. В то время, между прочим, было сильно развито «тыканье» учеников со стороны педагогического персонала. С этим тыканьем отец вел категорическую борьбу.
— В русской жизни, — говорил он, — от «ты» до «дурак» один шаг. «Ты» возможно тогда, когда оно взаимно, причем тут отеческое отношение — все это вз<д>ор и явная нелепость.

Уроки проходили легко и были не страшны. Главным образом мы читали авторов. Грамматикой отец не душил, и мы проходили ее только в той мере, кот<орая> была действительно необходима.24 Отметок отец за устные ответы почти никогда не ставил и пресловутых «записных книжек» не имел. Он знал «удельный вес» своих учеников хорошо и безошибочно давал им оценку отметкой в четвертях.

Во время урока со своего места отец никогда не вставал и никогда вообще не «улавливал» учеников. Хождение во время письменных работ между партами и всяческое «уловление» он считал одинаково унизительным и для учителя, и для учеников. Но это вовсе не значило, что он не замечает обычных мошенничеств. И если ученик, «скатывающий» работу с полученной от друга записки или вообще выгребающий каким-ниб<удь> иным недозволенным способом, поднимет глаза на учительский столик, — он непременно встретит прямо на него устремленный иронический взгляд директора.
— Послушайте, NN, — презрительно и тихо говорил отец в этих случаях. — Оставьте же, ну что у вас там? Стыдно, знаете, это...

А однажды, помню, на одном экстемпорале, торопившийся куда-то отец, как только раздался звонок, быстро пошел из класса, бросив на ходу:
— Пожалуйста, я тороплюсь, соберите кто-ниб<удь> тетрадки и отдайте в канцелярию.
Это доверие так ошарашило учеников, что никто не исправил своей работы, и тетрадки немедленно были отнесены по назначению. Этому, я знаю, трудно поверить, однако я утверждаю, что это было так.

Это доверие, это всегдашнее отношение отца к воспитанникам как к взрослым сознательным людям (он вообще преподавал только в старших классах) чрезвычайно нам импонировало и, право, по результатам было во много раз действеннее, чем все уловительные ухищрения.

Уж не знаю, можно ли было с точки зрения официального учительства считать эти учебные установки отца правильными, но в многочисленных выпусках его не только не было ни одного провалившегося по-гречески, но наоборот, насколько знаю, общий уровень экзаменационных результатов был значительно выше среднего.

Вообще же все административно-педагогические навыки отца резко разнились от установившихся. Воспитанников он не выгонял, учителей не третировал, казенного патриотизма не разводил, не боялся проявлять инициативу, не дожидаясь указаний циркуля<ра>, и с окружным и даже министерским начальством держался свободно и самоуверенно.* Если сюда прибавить, что этот самостоятельный директор, как было известно, занимает определенное место в рядах научных деятелей, что за ним значится солидный список трудов и работ в области классической филологии и: русской литературы, что он даже — horribile dictu — пишет «декадент<ские>» стихи и переводит французских модернистов, а установки его критических статей дерзко ломают все каноны — и что, наконец, он имеет старшего брата-«социалиста», многажды сидевшего и высылавшегося, с которым он находится в самых родственных отношениях (Н. Ф. Анненский), то станет ясным, что фигура отца была совершенно исключительной на фоне своего ведомства.
* В этом месте рукописи Кривич сделал пометку: О том, как заставил извиниться

Я упомянул об инициативности отца. Помню я, напр<имер>, как при мобилизации по русско-японской войне он своею властью оставил семьям взятых занимавшиеся ими казенные помещения, лишь post factum доложив об этом в Округ и доказав полную законность такого положения. В дальнейшем этот порядок, как известно, сделался общим.

Еще раньше, по его предложению, традиционный выпускной обед воспитанников, на кот<орый> приглашался и преподав<ательский> состав, стал устраиваться не в ресторане, как это делалось обычно, а в самом помещении гимназии. Началось это как раз с того выпуска, в кот<орый> кончал я. Мотивом предложения было то, что, по мнению отца, как-то жаль ознаменование такого важного в жизни момента опошлить и даже загрязнить трактирной обстановкой. Благодаря пансиону — т. е. наличию у нас поваров, сервировки и умелых служителей — это организовалось довольно легко. Порядок этот продержался, кажется, несколько лет, а потом, в связи с внутренними событиями в стране и учебной свистопляской, естественно, прекратился.

— Ох, мудрит Анненский, все декадентствует, — покачивали головами некоторые особенно заматерелые «староверы» из педагогического состава.

А однажды даже и люди не из этой категории, а более просвещенные склонились к упреку отца в «декадентстве». Вот по какому это произошло случаю.

Как-то пришлось отцу быть в качестве почетного гостя на литерат<урном> вечере в местном городском училище. Здесь, среди прочих номеров, один подросток читал стихи Пушкина. С первых же слов его отец, благожелательно-ритуально хлопавший каждому из выступавших, как-то сразу насторожился. Когда мальчик окончил, отец расспросил о нем заведующего, причем узнал, что мальчик растет в очень бедной семье ремесленника, что учится хорошо и что по окончании училища ему придется помогать отцу и в крайнем случае поступить куда-ниб<удь> на писарскую службу.
— А нельзя ли его позвать ко мне?
Через минуту красивый черноглазый подросток, пунцовый от волнения и неожиданности, шаркал ногой перед «высоким гостем».

Похвалив его чтение и задав несколько общих вопросов по теме читаемых им стихов, отец вдруг неожиданно спросил своего собеседника:
— Скажите, а вы хотели бы дальше учиться? Хотите вы быть, напр<имер>, в гимназии?

Окончательно запунсовевший мальчик только кивнул головой, пробормотав что-то непонятное.

Предложение было для него совершенно неожиданным и, вероятно, вообще не встречавшееся еще в практике городских училищ.

— Ну так вот, — продолжал отец. — Вы, конечно, знаете, где меня найти. Приходите ко мне на этих днях, и мы поговорим.

Кажется, уже назавтра он был у отца. Отец познакомился в общих чертах с уровнем его знаний, велел выдать ему из гимназии нужные для того класса, куда он его поместил, учебники, указал, что надо читать. Мальчику предложено было заниматься, но непременно одному, не обращаясь ни к чьей помощи.
— Если уж совершенно в чем-ниб<удь> не разберетесь, приходите прямо ко мне. Занимайтесь до весны, а весной — мы посмотрим, как у вас обстоит дело и что с вами сделать.

Староверы и недруги шипели и ехидно пожимали плечами, друзья уклончиво и недоверчиво улыбались.

Весной мальчик был проэкзаменован, определен на казенный счет в намеченный класс, причем получил бесплатно не только книги, но и форменное <с>вое <?> обмундирование и сделался учеником гимназии.

— Оставьте, господа, — сказал отец кому-то в разговоре на эту тему. — Если мы по негодяйству нашему не можем до сих пор давать образование всем без исключения детям, то хоть особо талантливым-то мы обязаны во всяком случае открыть широкие двери. А мальчик, в его возрасте и положении так читавший, а следовательно, и понимавший стихи Пушкина, не может быть заурядным.

Прав оказался отец: едва ли не с первого же года своего пребывания в гимназии мальчик этот, превосходно учась, стал давать уроки, помогать материально семье, а в школе сделался одним из, т<ак> с<казать>, полезнейших воспитанников: он работал в библиотеке, был активистом в разного рода экскурсиях, в дальнейшем — «прислуживал» на занятиях в физич<еском> кабинете, без устали танцевал на ученических балах и т. п. В свое время он окончил курс с золотой медалью, затем прекрасно окончил одно из специальных высших учебных заведений и — несколько лет тому назад я слышал, что он является одним из деятельнейших советских работников в области своей специальности.

Вообще помогать юности, кот<орую> отец понимал и любил, вызволить учащегося из беды, защитить его перед грозящей опасностью — это было в порядке педагогических навыков отца. Помню я, напр<имер>, 2 случая, когда Царскосельская гимназия выдала аттестат зрелости без экзамена, на основании лишь годовых выводов. Это были случаи совершенно исключительные, и отцу удалось их провести. Оба эти юноши были неизлечимо больны и умерли очень скоро после того, как надели синие университетские воротники. Кому же или, вернее, чему и в какой мере был нанесен урон тем, что уже безусловно обреченным молодым людям на последние дни их жизни была дана такая великая радость?

Уж не знаю, много ли найдется б<ывших> учащихся в Петерб<ургском> учебном округе, имевших на Анненского злобу, — думаю лично, что такого не было, но людей, вспоминающих об отце с благодарностью, было очень не мало. И все это делалось совершенно незаметно, причем всегда внешне суровый и начальственный на службе А<нненски>й никогда не «расплывался в благожелательности».

Иногда очень помогала отцу его исключительная находчивость и уменье повернуть вопрос в самую неожиданную сторону. В этой области вспоминаются мне два очень любопытных случая. Однажды — это было, кажется, в неспокойный 1905 г. — несколькими пансионерами был совершен «криминальный проступок»: гуляя в парке, они… не поклонились встретившемуся им в<еликому> кн<язю» Влад<имиру> А<лександрови>чу. Случай по тем временам действительно неприятный: юноши могли очень пострадать, а инцидент— разгореться в «событие» со всякими нежелательными последствиями. Обстановка была такова: днем, в дообеденное (но в «послезавтрака») время в<еликий> кн<язь> с несколькими гостями изволил… стрелять в общественном парке ворон!..

Вечером к отцу прибыл для разговоров по этому доводу какой-то чин двора Вл<адимира> Александровича>.

Выслушав заявление и возмущение «чина», отец спокойно и в тон ему вполне согласил<ся> с тем, что по существу поступок воспитанников совершенно недопустимый.
— Но… не допускаете ли вы мысли, — сказал отец после некоторой паузы, — что в основе здесь было не невнимание и уж во всяком случае не демонстративная дерзость, этого я не допускаю, а именно как раз наоборот: проявление своего рода деликатности… что это был, по мысли
учеников, поступок — тактичный.
— ??
Чин крякнул и недоуменно воззрился на отца.

— Да, да… — убежденно продолжал отец. — Я не был дома, я еще только слышал про этот случай в самых общих чертах, но лично положительно склоняюсь к этой мысли. Не кажется ли вам, что его высочество, м<ожет> б<ыть>, даже вовсе не хотел, чтобы на него обращали в этот момент внимание...

Шпора чина нервно зазвенела под креслом: дело принимало совсем неожиданный оборот.
— Его высоч<ество> после завтрака вышел с гостями в Екатер<ининский> парк прогуляться, ну, м<ожет> б<ыть>, несколько увлекся, — отец сделал маленькое ударение на словах «после завтрака», — Хотя парк и общественный, но ведь великий князь не мог не чувствовать себя здесь дома. Ну, молодые люди поняли это по-своему и, т<ак> ск<азать>, «отвели глаза»...

Иными словами говоря, отец совершенно ясно дал понять чину, что его выс<очество> с гостями был «под сильной мухой», ибо только этим можно объяснить высочайшую пальбу днем в людных местах парка...

Уж не помню дальнейшего разговора, как мне рассказывал его отец, но помню, что «чин» довольно быстро откланялся, сказав что-то о том, что он постарается выяснить дело и, если будет нужно, уведомить отца. Конечно, никакого уведомления не последовало, а случай никаких серьезных последствий не имел. А ведь он мог быть развернут в очень неприятную историю.27

Другой случай этого порядка произошел в стенах гимназии уже в тот период, когда средняя школа была сильно охвачена волнением.28 Один из учеников явился в гимназию в красной рубашке, демонстративно выставленной внизу и над воротником форменной куртки. Теперь, конечно, может быть трудно поверить, но тогда, да еще в связи с обстоятельствами времени — это был «криминал». Ученик всячески «козырял» своей рубашкой, надзиратели были бессильны, товарищи ходили за ним толпой и были в полном восторге. Отец попросил позвать «преступника» к нему. Тот явился, и конечно окруженный товарищами.

— Что это у вас надето? ведь вы же знаете, что в гимназию надо ходить одетым по форме? — спокойно и с маленьким оттенком брезгливости обратился отец.
— А почему же я не могу надеть красной рубашки? — довольно развязно спросил гимназист.

Свита его восторженно насторожилась. И он сам, и его сопровождавшие были, конечно, убеждены, что директор сейчас же начнет говорить о недопустимости красного цвета как революционного и т. д. в этом роде и что вот тут-то они и поговорят. Но директор повернул дело по-своему. Он знал, что благодаря времени и всей сложившейся в средней школе конъюнктуре из этой рубашки может разрастись целая история, которая может взволновать гимназию, а ближайшим образом погубить самого виновника.

— Ах, вы же, взрослый и сознательный юноша, не понимаете, почему ученику гимназии не подобает надевать красную рубашку? — сурово и несколько повысив голос произнес отец. — Так я вам объясню. Дело в том, что красная рубашка являлась всегда форменной одеждой палача: красная — для того, чтобы на ней не были заметны капли крови казнимого! Поняли вы теперь, насколько она на вас неуместна? Отправляйтесь домой и переоденьтесь, — закончил отец, уходя в свой служебный кабинет. — Я убежден, что вы поняли.

Возражений не последовало, ожидавшегося диспута не состоялось, инцидент был погашен в самом зародыше.

Один из преподавателей гимназии, П.П. Митрофанов, вспоминал о директоре так: «…правда, следить за ремонтом гимназической прачешной… сажать в карцер учеников за преждевременное курение ими папирос И.Ф. был не мастер, да и не охотник при всей своей добросовестности к службе. Но и ученики, и мы, преподаватели, любили, ценили и чтили его за другое – за то, что он сумел вдохнуть нам любовь к нашему делу и давал нам полный простор в проявлении наших сил и способностей… О каком бы то ни было полицейском режиме и регламентации не было и речи, да и сам И.Ф. не приказывал, а лишь просил и советовал. И таково было его обаяние – обаяние умного человека, опытного педагога, гуманного гуманиста, что слушали и слушались все не только со вниманием, но и с воодушевлением. Его любили, и он нравился – и своею своеобразно красивой наружностью, и своей всегда деликатной, несколько старомодной манерой обращения с людьми, и своей неизменной добротой ко всем нашим нуждам и запросам».

25 мая 1897 года Николаевская гимназия полным составом под руководством И.Ф. Анненского отправилась на экскурсию в Кронштадт и Петергоф.

Анненский И.Ф. Речь, произнесенная в ИНЦГ 1 июля 1897 г.

Анненский И.Ф. Речь, произнесенная в ИНЦГ 8 сентября 1897 года

Анненский И.Ф. Речь, произнесённая в ИНЦГ 6 ноября 1897 года

8 ноября 1897 года директор имел счастье представляться ЕИВ Великому князю Владимиру Александровичу в СЕВ Дворце в Царском Селе. Великий князь удостоил И.Ф. Анненского довольно продолжительной беседы в кабинете. При этом ЕВ изволил милостиво расспрашивать его о прежней службе и о том, в каком состоянии он нашел ныне вверенную ему гимназию.

Такого же визита, но уже в паре с Почетным попечителем Николаевской гимназии Н.А. Дурдиным Анненский удостоился 22 сентября 1898 года, они "имели счастье представляться ЕИВ вл кн Владимиру Александровичу в Собственном ЕВ Дворце в Царском Селе, при чем удостоились принести ЕВ от имени гимназии глубочайшую признательность за то, что он осчастливил гимназию своим посещением. Беседа Вл кн с представлявшимися продолжалась около получаса, и в заключение ЕВ изволил в высокомилостивых словах отозваться о воспитанниках Императорской Николаевской Царскосельской гимназии."

1898. Поэзия К. К. Случевского. Этюд А. Коринфского / Рецензия И.Ф. Анненского

В 1899 году, на грани двух веков, Россия праздновала 100-летний юбилей своего великого поэта – А.С. Пушкина. И.Ф.Анненский, в конце 1897 года удостоенный награждения золотой Пушкинской медалью, присужденной ему Императорской Академией наук, принимал участие и в организации, и в проведении юбилейных торжеств в Царском Селе

Со сцены Китайского театра в Александровском парке прозвучала блистательная юбилейная речь И.Ф. Анненского «Пушкин и Царское Село», ставшая достойным вкладом в отечественную пушкиниану. 

Анненский И.Ф. Речь, произнесенная в ИНЦГ 2 июля 1899 г.

Помимо прямых обязанностей директора и преподавателя греческого языка (до 1903 г.) Николаевской гимназии И. Ф. Анненский был еще и классным наставником, к которому, как и в современной школе, ученики обращались со своими проблемами и заботами. Анненский был наставником класса, закончившего гимназию в 1901 году. В этот, 1901-1902 учебный год, у Анненского по расписанию было 6 уроков греческого языка в 7 классе и 4 урока русского языка в параллельном 3 классе.10

Уже через год, в 1902/1903 году он вновь берет на себя наставничество восьмым выпускным классом.11 При этом он, естественно стремится снять с себя преподавание греческого языка, снижая нагрузку. Распоряжением попечителя Петербургского учебного округа с 14 января 1902 г. Приват-доцент С.-Пб Университета, магистр классической филологии Борис Васильевич Варнеке,  состоявший помощником классных наставников в V С.-Петербургской гимназии, был определен сверхштатным преподавателем древних языков в Николаевскую гимназию и ему был отдан 21 урок в старших классах: 15 уроков древних языков от преподавателя гимназии С.О. Цыбульского, который взял параллельные уроки в III СПб гимназии, но сверх того, Анненский передает Варнеке преподавание остававшихся еще у него 6-ти уроков греческого языка в VII классах, оставив за собой только 4 урока русского языка в III классе.13 Однако, уже осенью 1902 года Варнеке категорически отказывается от этих 6 уроков и Анненский, не желая оставлять гимназию в подобном положении в самом начале учебного года, был вынужден вернуть нагрузку себе.12 Как известно, именно Варнеке оставил один из самых нелицеприятных отзывов об Анненском, как о директоре.

Иннокентий Федорович исполнение обязанностей директора гимназии, особенно в последние годы службы, считал «постылым и тягостным делом, которым я себя закрепостил», мечтал целиком посвятить себя творчеству. Но материальная необходимость вынуждала его оставаться на директорском посту. В 1904 году он впервые подает прошение о назначении ему пенсии по выслуге "25 лет по учебной части". В Музее Николаевской гимназии хранится копия оригинала его заявления.

 

Прошение Анненского, архив МНГ

 

На заявлении сделаны несколько приписок и резолюций, сделанных министерскими чиновниками. Одна из них поучительного тона "Разъяснить, что ходатайству о пенсии должно предшествовать ходатайство об оставлении на службе или увольнении" и внизу резолюция — "Оставлен на службе с 25 августа 1904 года на 5 лет предложением Министерства Народного Просвещения".

Надо сказать, что это заявление И.Ф. Анненский написал 25 августа 1904 г. И. Ф. Анненский с семьёй выехал тем летом лечиться в Саки, грязелечебный курорт в Крыму, где вместо поправки здоровья ещё больше заболел тяжёлой формой дизентерии. 

Тональность резолюций министерских чиновников не оставляет сомнений в том, что не любить административную работу у поэта было более, чем достаточно причин. Такая раздвоенность внутренней жизни приводила к тому, что «В стенах Царскосельской Гимназии находилась только его официяльная, облеченная в форменный сюртук, оболочка», а главная часть жизни проходила за стеной, отделявшей классы гимназии от его кабинета. 

В.Кривич:

"В М<инистерст>ве и Учебном округе отец был на лучшем счету. Служебная жизнь отца шла гладко, гармонически сочетаясь с его научными и литер<атурными> занятиями. Так длилось несколько лет. Стали уже поговаривать о назначении отца на какую-то высокую администрат<ивно>-педагогич<ескую> должность.

Но российская погода была неустойчива. Атмосфера начинает сгущаться во всех ведомствах, а уж в просветительном она становится понемногу удушливой. На смену Делянову приходит бравый генерал Глазов, потом престарелый Ванновский...*

Циркуляры строго охранительного характера «держи и не пущай» мелькают, как листопад… При одном м<инист>ре выходит циркуляр о «кухаркиных детях», которым-де не место в средней школе,19 при другом сейчас же начальникам средних школ вменяется в обязанность «сердечное попечение» в отношении вверенных детей… К делам школы пристально и уловительно присматриваются глаза надлежащих органов Министерства внутренних дел. А вокруг сначала погромыхивают, а потом и гремят громы первой революции. Волнуются, конечно, и школы. Министерские и окружные заправилы геройствовали в своих кабинетах, перекладывая всю ответственность на местные административно-педагогич<еские> органы. Ученики выбрасываются из средней школы пачками.

В особенности в один период пострадали целые <?> гимназии юго-западного края (ныне — Польша и Литва), хотя в большинстве случаев эти «уходы» и были прикрыты «добровольностью». Многие из этих юношей поступили в Царскосельскую гимназию, которую в свое время и закончили, как ни шипели по поводу таких приемов добровольные «националисты», как ни почесывало за ухом высшее учебное начальство, — но официально ничего поставить в вину Анненскому было нельзя. Ведь никаких ограничительных условий в отношении этих юношей поставлено не было ни в явной, ни в скрытой форме, ну а «читать в сердцах» или «догадываться» о скрытых пожеланиях начальств — отец не считал себя обязанным и даже для себя допустимым."

Трудности в служебном отношении начались для Анненского в 1905 году, когда волнения учащейся молодежи, вызванные первой русской революцией, не обошли стороной и Николаевскую гимназию. Несмотря на серьезность положения И. Ф. Анненский старался не вмешиваться в дела своих воспитанников, выступал в защиту гимназистов перед начальством и родителями учеников, был противником репрессивных мер, но вместе с тем старался оградить гимназию от «влияния улицы».

Императорская Николаевская Царскосельская гимназия в 1905 году

Однако гимназия оказалась на плохом счету у учебного руководства; многих раздражала независимая позиция директора, его нерешительность в установлении строго порядка, попытки отстоять «крамольное юношество». Все эти обстоятельства привели к «добровольной» отставке (1 января 1906 года) И. Ф. Анненского с поста директора гимназии, хотя каких—либо официальных обвинений ему предъявлено не было.

 

И.Ф. Анненский среди гимназистов. Предположительно — это выпуск 1906 года Николаевской гимназии13

 

2 января 1906 года, на основании предписания управляющего петербургским учебным округом, И. Ф. Анненский сдал гимназию, назначенному на его место Якову Георгиевичу Мору. Из-за его ухода был вынужден покинуть гимназию и её священник Александр Рождественский и многие другие преподаватели, разделявшие педагогические взгляды Анненского.

 

В 2015 году в стенах бывшей гимназии открылся Музей Николаевской гимназии. Его открытие было приурочено 145-летию со дня основания гимназии и 160-летию со дня рождения её самого известного директора - И.Ф. Анненского. Одна из экспозиций музея рассказывает об И.Ф. Анненском, его семье и наследии, оставленным поэтом русской культуре.

 

 

Подготовлено специалистами Музея Николаевской гимназии

 

Источники и комментарии:

  1. ЦГИА СПб. Ф. 139. Оп. 1. Д. 16874.
  2. Вс. А. Рождественский. Страницы жизни.
  3. Митрофанов П.П. Иннокентий Федорович Анненский. // Иннокентий Анненский глазами современников / Изд. подг. Л.Г.Кихней, Г.Н.Шелогуровой, М.А. Выграненко. СПб., 2011. С.176
  4. Кривич
  5. Голлербах Э.Ф. Город муз. С. 102-103, 105-107.
  6. ЦГИА Ф. 139. Oп. 1. Д.9143. Л.6
  7. там же. Л.18
  8. Штанге (Владимир Адольфович) — врач, родился в 1856 г., окончил Императорскую медико-хирургическую академию в 1879 г., профессор физических методов лечения (кафедра физических методов лечения первая и единственная в России открыта при клиническом институте в 1888 г.) в Императорском клиническом институте великой княгини Елены Павловны и женских медицинских курсов; председатель СПб медицинского общества. 
  9. ЦГИА СПб. Ф.139. Оп. 1, Д. 9143. 1901. Л.69
  10. ЦГИА СПб, Ф.139, Оп.1, Д.9143. Л. 85 Расписание на 1901-1902 уг
  11. там же. Л.85
  12. там же. Л.83 
  13. Фонд ГМЛ. В центре — И.Ф. Анненский. Это пока единственное, что можно утверждать об этой фотографии категорически.
    Атрибуция фотографии отсутствует. Дата и место съемки предположительные по косвенным признакам (схожесть интерьера на др. фотографиях Николаевской гимназии, форма гимназистов и сильное внешнее сходство одного из гимназистов этого класса с выпускником Николаевской гимназии 1906 года. 
    Учитывая тот факт, что Анненский покинул пост директора гимназии 1 января 1906 года, то эта фотография могла быть сделана с не выпускным классом, а на год раньше, с гимназистами 7 класса. Музей Николаевской гимназии будет признателен за любые сведения, которые помогут уточнить атрибуцию фото.

 

Вернуться на главную статью

Рейтинг: 0 Голосов: 0 839 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!