Навигатор по сайту Туристу Энциклопедия Царского Cела Клубы Форумы Доска объявлений


Авторизация
Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?

Римский-Корсаков Г. А. Записки солдата гвардейца

 

Георгий Алексеевич Римский-Корсаков (1891-1971) родился 28 марта 1891 г. в известной дворянской семье. Его отец Алексей Александрович Римский-Корсаков был отставным военным, местным предводителем дворянства, мать, Софья Карловна фон Мекк (1865–1935) – известным общественным деятелем. После  развода с мужем в 1900 г. она вышла замуж за князя Дмитрия Михайловича Голицына, а в 1908 г. основала Высшие женские (Голицынские) сельскохозяйственные курсы.

 

Г.А. Римский-Корсаков, опубликовано на geni.com

 

Неудивительно, что детство и юность Георгия Алексеевича прошли в атмосфере музыки и театра. Элитарность и эстетичность – вот как можно охарактеризовать атмосферу, в которой он рос. В 1908 г. Георгий Алексеевич поступил в Императорское училище правоведения. Однако после окончания младшего курса решил связать себя с военной службой. Вольноопределяющимся поступил в Лейб-Гвардии Конную артиллерию, выдержал экзамен при Николаевском кавалерийском училище, затем был произведен в прапорщики (13 сентября 1914 г.).

В последние годы жизни Г.А. Римский-Корсаков написал ряд мемуарных и искусствоведческих работ: о русском балете, театре, своейсемье и однокашниках. Среди различных записоки статей выделяются его воспоминания «Записки солдата-гвардейца», посвященные годам службы в Лейб-Гвардии Конной артиллерии в городе Павловске. 1


Записки солдата гвардейца. Москва, 1965–1971 гг.

 

Итак, я подал просьбу о принятии меня вольноопределяющимся в конную артиллерию... Нас было четверо вольноопределяющихся: В.П. Штукенберг (Додя) и два брата Мезенцевых, Александр и Михаил... 

По совету Саблина я поселился вместе с Штукенбергом. Мы сняли нижний этаж флигеля у вдовы Постельниковой (sic!) в городе Павловске, где находилась учебная команда, на Солдатской улице. […] Обед мы сначала брали из офицерского собрания. Но это было дорого, а порции не соответствовали нашим зверским аппетитам. Стали что-то готовить дома. Штукенберг очень любил щи по-французски – «по-то-фё» и омлет из сбитых яиц, как я его приготовлял, без молока (oeufs brouilles). Но в основном пищей нашей служили всякие консервы (кукуруза и др.), масло, сыр, колбаса. По-холостяцки денег уходило много, а питались кое-как.

Квартира наша состояла из четырех комнат и кухни. Кроме того, две большие веранды, совершенно нам не нужные. Платили мы за квартиру 50 руб[лей] в месяц. Это было очень дорого для зимнего сезона по Павловским ценам. Зато казармы учебной команды были в пяти минутах ходьбы. Надо заметить, что дома у себя мы бывали только для того, чтобы спать и есть. В начале службы мы так уставали, что и есть не хотелось, а только бы спать и спать. Это вполне понятно.

По расписанию наших служебных занятий мы вставали в 4 часа утра и отправлялись на чистку лошадей и уборку конюшен. Уборка продолжалась до 6 часов. Потом до 8 часов был перерыв для умывания и завтрака. С 8 до 11 часов проходили занятия пешего строя и гимнастика. Занимались мы в малом манеже, пристроенном к большому. Конечно, манеж не отапливался, хотя печи и были. В громадных окнах не хватало многих стекол. Температура воздуха была такая же, как и на улице. Но самым неприятным был не холод, хотя наши ноги очень страдали от него, а сильный сквозняк. Для многих его действие было губительно, когда мы разгоряченные, потные, в одних гимнастерках, стояли неподвижно в строю. Очень многие простывали, а бедняга Чирец, со слабыми легкими, схватил жестокий плеврит, был отправлен на родину и вскоре там умер. Удивительно, что никакими гриппами никтоу нас не болел. Правда, многие болели, но совсем не гриппом.

Кое-кто из солдат, и мы в том числе, носили под гимнастеркой теплую шерстяную фуфайку. Это не запрещалось, при условии, что фуфайку не будет видно. В какой-то мере это предохраняло от холода. Обмундирование у нас было собственное. Надо было иметь два комплекта, один – рабочий, служебный, а другой – выходной. Ездить «в город», т.е. в Петербург, в вонючей шинели было абсолютно невозможно. Пахнет лошадь не противно, но всё же сильный её запах «шибает в нос». Сапоги тоже были строевые и городские, также как и шпоры. Конечно, собственная шинель была длиннее казенной и доходила до пяток – согласно кавалерийскому шику.

Каждый солдат учебной команды имел закрепленного за ним коня. Он на нем ездил, убирал его, кормил. Согласно установившейся традиции вольноопределяющиеся сами своих коней не убирали. Господин вахмистр назначал им «рехмета» из числа солдат учебной команды, т.е. вестового, который за десять  рублей в месяц, а то и меньше, убирал лошадь вольноопределяющего определенного нашего служебного положения...

Хотя мы сами своих лошадей не чистили, но на утреннюю уборку и вечером ходить были обязаны. Очень мучительны были эти хождения в морозные ночи, когда, как вспоминал Штукенберг Пушкина, «все доброе ложится, и все недоброе встает».Месяца через четыре мы были освобождены от чистки коней, но в дневальства и дежурства назначались до конца курса учебной команды, то есть до конца апреля. Правда, эти наряды бывали не часто. Не знаю, где было хуже дежурить: на конюшне или в казарме. На конюшне было холодно и жутко. Температура всё же была не выше нуля. Но просидеть двенадцать часов там было тяжело. Особенно мерзли ноги, и согреть их не было никакой возможности.

После 12 часов ночи начинало усиленно клонить ко сну. Борьба со сном, можно сказать, являлась главной нашей обязанностью. Борьба давалась эта нелегко. Мерное похрапывание и дыхание лошадей, однообразное бряцание цепей и удары их о кормушки, шуршание соломы и абсолютная тишина снаружи как-то незаметно убаюкивали. Стоило только присестьна мешок с овсом или на ларь, как уже погружался в сон. Но сознание боролось и сопротивлялось сну, и поэтому этот сон походил большена клевание носом. Сделаешь клевок и очнешься. Откроешь глаза и с ужасом видишь перед собой какую-то чудовищную морду из го-голевской фантастики? Эта чертовщина оказывается головой лошади, которая неслышно подошла к мешку с овсом.

Надо заметить, что ночью все лошади ежеминутно сбрасывали с себя недоуздки, выходили из денников и бродили по конюшне, очевидно в поисках съедобного, так как казённый их рацион был явно недостаточен. На одну лошадь полагалось: 8 фунтов овса, 10 фунтов сена и 12 – соломы-подстилки в сутки, которую они тоже сжирали с удовольствием. Бедные животные все время чувствовали голод и злобно поглядывали на дневальных. Загонять лошадей в стойла было довольно хлопотливо, к тому же некоторые из них кусались и лягались, так как лошадь вообще животное злое и хитрое. Дежурить по казарме ночью было, может быть, не так тяжело, но очень омерзительно.

Питались солдаты команды хорошо. Обед состоял из очень жирных, и поэтому почти несъедобных щей с большим 259куском мяса (200 грамм) и жирной каши. Хлеба ржаного полагалось, если не ошибаюсь – 3 фунта (т.е. больше кило) и 56 золот[ников] са-хара, т.е. больше 200 гр[амм]. Очень много хлеба оставалось. На ужин давали кашу. Порции были большие. От такой пищи ночью в спальном помещении поднимался такой тяжелый дух, что становилось невмоготу и приходилось выходить на улицу, чтобы подышать чистым воздухом. Впрочем, после улицы воздух в казарме казался ещё чудовищнее. Присоедините сюда еще запах портянок, которые сушились,  развешанные у печек, и тогда вам будет ясно, что дежурство на конюшне было значительно приятнее. Устав требовал, чтобы на ночь, для вентиляции, печные трубы не закрывались, а также открывались бы форточки для проветривания. Однако открывание форточек вызывало гневный протест солдат, которые под утро очень страдали от холода, так как асфальтовый пол быстро остужал помещение, в котором и без этого никогда не было жарко.

После дежурства казарменная вонь еще долго держалась в носу, и было ощущение, что и шинель, и мундир, и сам весь пропитался этим тошнотворным запахом.

Когда я первый раз пришел на ученье верховой езды, сменой командовал поручик Н.А. Барановский, бывший лицеист, ставший офицером из вольноопределяющихся.... он скоро ушел домой, поручив занятия вахмистру. Степан Петрович Зайченко был наш пер-вый, непосредственный начальник, вахмистр учебной команды, подпрапорщик, любимец офицеров, да, пожалуй, что и солдаты к нему относились хорошо и уважали его, несмотря на то, что он был еще очень молод годами и только второй год находился на сверхсрочной службе в учебной команде. [...]

...Сначала я дрожал от страха и не мог себе представить, как это можно, вне арены цирка, показывать такие приемы джигитовки. Но потом, поборов свою робость, я осилил с грехом пополам и эту премудрость кавалерийской науки. Штукенберг оказался много храбрее меня и быстро научился обращаться с конем, достигнув в этом даже некоторого изящества и щегольства.

В манежной езде самым большим для меня мученьем были барьеры... Мой конь Донец брал хорошо барьеры, если я ему не мешал.Но я нервничал, и это передавалось ему. Я не мог попасть в ритм движения лошади и вылетал ей на шею. Лучше всего у меня получалось, когда я вовсе не думал о барьере и о том, чтобы удержатьсяв седле. Первые прыгуны у нас были Мезенцев Александр и Штукенберг.

Надо иметь в виду, что новичками военной службы в учебной команде были только мы, вольноопределяющиеся. Наши товарищи,солдаты, уже служили до команды год в батареях, где и обучались всему тому, что потом проходилось в учебной команде более глубоко и педантично... 

...Как я ни был подготовлен разговорами в Правоведении к своеобразию военной службы, ее обычаям, строгости, все же контраст между штатской идеологией и военной, к тому же гвардейской, был слишком резкий, и моя психика перестраивалась очень медленно.Только надев военный мундир, я понял, что, в сущности, мы в Правоведении абсолютно не знали, что такое военная служба...

... Никаких учебников тоже не было. Устав внутренней службы давал ответы только формальные, не вдаваясь в объяснение моментов психологических, социальных и светских. 

.. меня поставили в строй «по  ранжиру». Я оказался шестым от левого фланга. Рост мой был 2 аршина 6 вершков. Ниже меня стоял потом Мезенцев Михаил, а немного выше Штукенберг. На правом фланге встал Мезенцев Александр. Мой рост считался нормой гвардейского солдата. Ниже 2 аршинов и 6 вершков в гвардию попадало очень мало солдат...  Зато мне была оказана высокая честь находиться на правом фланге батареи при прохождении ее на «высочайшем» смотру в Царском Селе мимо августейшего шефа – Николая II, в мае 1913 года [...].

Несколько труднее давалось нам гимнастика на снарядах. Вольные движения с палками проходили легко. А вот злосчастная «кобыла» и прыжки с шестом нас донимали крепко. «Кобылу» мужественно перепрыгивал Штукенберг. Мезенцев и я мучились на ней. Но самыми тяжелыми были турник и кольца. Больше двух раз я притянуться на кольцах не мог. Но вот однажды, когда начальник команды Линевич вдруг вызвал на занятия пешего строя трубачей, произошло чудо. Под четкий ритм вальса все делалось несравнимо легче,и на кольцах я совсем свободно подтянулся четыре раза! Тут-то я впервые постиг громадное значение музыки.

Другой раз я это испытал при переходе из Павловска в Царское Село (три версты), когда мы шли на «высочайший смотр». Этот марш, благодаря трубачам, мы сделали шутя, совсем незаметно...

Как это ни странно, но мы очень мало занимались изучением пушки, из которой мы должны были уметь стрелять. Правда, однажды как-то мы ее разобрали, посмотрели ее составные части, постарались запомнить их название. Потом провели немного занятий у орудий на плацу. Поучились строить «параллельный веер», то есть выравнивать все четыре орудия строю параллельно. В этом деле, которое является азбукой артиллериста, мы заметили некоторую неуверенностьв объяснениях наших офицеров. Впоследствии я узнал, что офицеры-артиллеристы, окончившие Пажеский корпус, далеко не все владели безукоризненно этой премудростью.

Ближе к весне мы стали заниматься при орудиях примерной стрельбой. Все солдаты должны были уметь исполнять обязанности каждого номера орудийного расчета. Все это делалось для того, чтобы во время боя иметь возможность заменить выбывшего товарища. Надо признать, что учебная команда очень мало давала знаний для прохождения службы младшего командного состава (младших и старших фейерверкеров). Все, что изучалось, мы знали очень поверхностно. Для вольноопределяющихся все эти науки были новые, тогда как наши товарищи-солдаты до поступления в учебную команду уже служили год, и, будучи молодыми солдатами, еще в батареях познакомились и со строем, и с верховой ездой, и с пушкой, учили и уставы.

Здесь у нас, в Павловске, столкнулись две «идеологии», два понятия о военной службе, аристократы с плебеями, очень глубокое различие между отношением офицеров к службе, к пониманию сущности этой службы. Наши офицеры считали, что «Гвардейская конная артиллерия» – это, прежде всего не воинская часть, а нечто вроде клуба, куда допускаются немногие, и только те, кто разделяет основное положение, что конная артиллерия – это общество офицеров, общественная, аристократическая по своей природе организация, как есть другие подобные организации: кавалергарды, гусары, уланы и пр. Очень ясно изложил нам эту концепцию поручик Перфильев: «Мы не артиллерия, не кавалерия, не пехота, а мы "гвардейская конная артиллерия". Мы общество офицеров с определенными вкусами, традициями, взглядами на жизнь. Кому не нравится наше общество, могут найти себе другое, по вкусу». [...] 

Но не следует думать, что сама гвардейская конная артиллерия была однородна по своему классовому, социальному составу. Поручики Перфильев и Угрюмов не могли бывать там, где бывал Линевич и Огарев, женатый на герцогине Сасо-Руфо. Треповы и Хитрово были своими там, где не бывали полковник Завадский и поручик Данилов, женившийся на «платочке», как говорили офицеры, и поэтому принужденный уйти из нашей бригады в Академию. Любопытно, что и генерал Орановский, наш командир бригады, вряд ли был бы принят в «Новый клуб», где играл в бридж его зять Линевич. И получалось так, что если Орановскому надо было довести о чем-нибудь по службе командиру гвардейского корпуса генералу Безобразову, то он поручал это штабс-капитану Линевичу, который за картами в клубе мог это лучше сделать, чем Орановский на официальном докладе в канцелярии корпуса.

Тут уместно упомянуть о существующей с давних времен в нашей армии писаной и не писаной субординации, на что ещё указывал Толстой в «Войне и мире». По служебному по-ложению капитан Линевич всего лишь обер-офицер, намного ниже генерала Орановского (штаб-офицера), а по положению в обществе Линевич выше Орановского. Линевич в клубе по-приятельски обедает с генералом Безобразовым, играет с ним в карты и рассказывает анекдоты, а Орановский мог разговаривать с Безобразовым только по службе, стоя навытяжку. Впрочем, я думаю, что такие факты должны были наблюдаться во всех частях русской гвардии, и только ли русской?

Что касается до социального неравенства, то и его я наблюдал не только в конной артиллерии, но и в других воинских частях, где всегда можно было найти среди офицеров «белую» и «черную» кость. Мне очень бы хотелось написать побольше о наших солдатах, но чувствую свою полную беспомощность. Почему? Не потому ли, что они, когда я вспоминаю их, представляются мне какой-то серой, однородной массой, из которой, как редкое исключение, выделяются единичные фигуры, но и они совсем не обладают какими-нибудь особыми индивидуальными качествам, чтобы о них можно было бы много написать.

Думается мне, что тут немаловажные обстоятельством являлось то, что в учебную команду направлялись солдаты, отобранные по особому психотехническому признаку. Все батареи стремились к одной цели: получить младший командный состав, который был бы дисциплинированным и преданным, может быть не так службе, как своим господам офицерам. Здесь никаких талантов и качеств от солдат не требовалось, лишь бы слушались, безмолвно повиновались и, конечно, делали бы «веселое лицо». Все, кто обладал своими, личными, человеческими качествами, все, кто мог бы заявить о своем человеческом достоинстве, кто имел «выражение» на лице, все такие не допускались к командным должностям и были на особом счету в батареях, как беспокойный и неприятный элемент. Действительно, какой командир не пожелает, чтобы в его части все бы исполнялось быстро, беспрекословно и с удовольствием. Вот таких приятных автоматов и должна была изготовлять учебная команда. Милые, приятные парни, с добродушными покладистыми характерами, с образованием не свыше 4-х классов сельской школы, с желанием угодить «господам». [...]

Солдаты, проходившие курс военных наук в учебной команде, ворчали, что им приходится нести большую служебную нагрузку, и они мечтали скорее вернуться в батарею, где они пользовались зна-чительно большей свободой. Действительно, помимо очень частых нарядов, их редко отпускали на воскресенье в Петербург. Поездки эти совершались по увольнительным запискам за подписью Линевича. Каждую субботу нам приходилось после занятий ходить к нему про-ситься в «город». Он нас отпускал без возражений.

Солдаты, проходившие курс военных наук в учебной команде, ворчали, что им приходится нести большую служебную нагрузку, и они мечтали скорее вернуться в батарею, где они пользовались значительно большей свободой. Действительно, помимо очень частых нарядов, их редко отпускали на воскресенье в Петербург. Поездки эти совершались по увольнительным запискам за подписью Линевича. Каждую субботу нам приходилось после занятий ходить к нему проситься в «город». Он нас отпускал без возражений.

Надо признаться, что первое время, пока мы не освоились ещё со своим «постыдным» положением, как говорил А. Мезенцев, поездки эти были довольно мучительны. Уж очень донимала нас «воинская честь». Боязнь не отдать какому-нибудь начальнику честь было буквально нашим кошмаром! Поскольку на улицах столицы можно было встретить тысячи офицеров, приходилось проявлять ежеминутно особую зоркость и сообразительность. Генералов тоже было много и поэтому ходить пешком мы старались в исключительных случаях, особенно первое время...Но позднее мы навострились в этом деле, и даже иногда слишком часто «забывали» о чести, рискуя неприятными последствиями. Как-то я ехал с Штукенбергом на извозчике по Литейному и отдал честь «нечаянно» молодому полицейскому офицеру. Штукенберг стал меня стыдить. Я оправдывался тем, что у офицера было очень грустное лицо и что может быть он сын честных родителей, и только по какой-либо роковой причине пошел служить в полицию, может быть из-за страстной любви.

«Страстная любовь в жизни полицейского.., – заметил Штукенберг, – Эта тема достойна кисти Айвазовского. Почему это никто не догадается написать такой роман?..» В это время мы выехали на Невский. Извозчику пришлось приостановиться, чтобы пропустить проезжающие экипажи, и мы оказались рядом с полицейским капитаном, стоящим на перекрестке. Конечно, мы смотрели на него и чести не отдавали. «А где же честь, господа вольноопределяющиеся?» – обратился он к нам. «Честь? Какая честь? Кому честь?» – спросил Штукенберг. «Как какая?! Извольте отдавать мне честь!» – закричал полицейский чин. В ответ на его крик Штукенберг пренебрежительно махнул рукой, извозчик хлопнул лошадь, и мы покатили дальше, а капитан что-то кричал нам вслед. Конечно, в данном случае мы ничем не рисковали. Предположим, что он бы нас задержал и отправил в наши батареи.И если бы мы доложили по начальству, что не отдали честь полицейскому, то никто бы нас за это не наказал. [...]

Мы знали, что наши предшественники, Гагарин и Мейендорф, не раз удостаивались чести присутствовать на офицерских оргиях в качестве песенников хора. Они угощали Линевича и его помощников и у себя дома. Мы с Штукенбергом решили устроить вечер и пригласить своих начальников. Линевич отклонил наше приглашение, а Перфильев пришел. Я думаю, что он пришел специально для того, чтобы поговорить с нами, поучить нас уму-разуму. Когда вина было выпито более, чем достаточно, Перфильев взялся нам разъяснять теорию и практику «мувманта»: «Это мое словечко. Оно имело успех. Вот, поймите меня...» И тут мы услышали очень для нас любопытное мнение о нас офицеров. Оказывается, нами господа офицеры были недовольны. Мы белоручки. Мы отделяемся от солдат. Мы не хотим слиться с их массой, как это делали Гагарин и Мейендорф. Мы задираем нос. Мы не делаем веселое лицо. У нас всегда недовольный вид. Мы не понимаем «мувманта».

Мы со Штукенбергом протестовали и представляли ему свои контрпретензии. Мы заверили Перфильева, что отношения у нас с солдатами самые товарищеские. В доказательство мы привели ему факт, что солдаты, не стесняясь, кроют при насматерно офицеров. Перфильев был ошеломлен и спросил, как же мы реагируем на это? «И мы тоже кроем», – откровенно признался Додя. «Вот это мне нравится! Вот это и есть "мувмант"! Молодцы. Не в том, что кроете, а что смело признаётесь! – шумел Перфильев – А за что же нас кроют?» «За гордость. За классовое неравенство, – сказал я, – за унижение человеческой личности». «За то, что вы начальники, а они подчиненные. За то, что они должны подчиняться», – сказал Додя. «Ничего не понимаю. Это философия! Мне казалось, что у наших солдат нет основания быть недовольными офицерами. Им у нас живется не плохо. Неравенство? Во Франции, в демократической стране, капрал матерно ругает солдата, какого-нибудь маркиза или герцога,и тот не обижается». «Мы, вольноопределяющиеся, тоже не обижаемся, когда вы нас  ругаете, потому что мы добровольно, сознательно подчиняемся вам, а они служат по принуждению, они "серая скотинка", которую вы дрессируете, и им это не нравится».

Я замечал, что солдаты значительно острее переживали свое экономическое неравенство с офицерами, чем социальное. Солдат не возмущало то, что офицеры пьянствуют. Но они негодовали на то, что офицер мог пропить в один присест столько, сколько крестьянину не заработать и за год. Тяжело и страшно было наблюдать ту пропасть, которая отделяла офицера от солдата. Для тех, кто был воспитан в известном предубеждении к военной службе и к «военному духу», для тех, кто внимательно читал Толстого, а потом и Куприна, кастовый дух армии, узаконенная пьяная праздность, нарочитая расточительность офицерского общества – все это было очень противно.

Семейный архив А.Г. Римского-Корсакова (г. Москва). Подлинник. Машинопись.

 

Источник:

  1. Эти материалы были сохранены Андреем Георгиевичем Римским-Корсаковым, сыном Г.А. Римского-Корсакова, и в августе 2014 г. переданы для изучения в Российское военно-историческое общество. Писались воспоминания в середине 1960-х – начале 1970-х гг., отчасти – в Петропавловске, отчасти – в Москве.
    «Мы не артиллерия, не кавалерия, не пехота, а мы «гвардейская конная артиллерия»»: из воспоминаний вольноопределяющегося Г.А. Римского-Корсакова // История в эго-документах: Исследования и источники / Ин-т истории и археологии УрО РАН. Екатеринбург: Издательство «АсПУр», 2014. С. 249 – 278.  Опубликовано на ресурсе academia.edu , на нашем сайте публикуются в сокращенном варианте
Рейтинг: 0 Голосов: 0 73 просмотра
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!